Роза

— Это в Блэкпуле, — пояснил ему стоявший в двери кухни Смоллбоун. — Во время отпуска. Весь Уиган туда ездит.

На полочке рядом с фотографией находился серебряный стаканчик для бритья, на котором было что-то выгравировано. Блэар поднес его к падавшему из кухни свету и прочел: «А.Смоллбоун. Третье место. Водный спорт».

— Красивая вещь. Тоже из Блэкпула?

— Это было много лет назад.

— Но все равно, плавать в открытом океане? И заработать третье место, да еще в Блэкпуле? Где это в Уигане вам удалось научиться так плавать?

— На каналах. По прямой я могу плыть сколько угодно.

Оказавшись на улице, в задней аллее, Блэар подавил в себе возникшее было желание заглянуть домой к Розе. Хотя дорогу к ее дому он бы нашел теперь отсюда легко.

Зольные ямы парили под дождем. Окна домов были закрыты, однако до Блэара доносились то ругань, то молитвенное пение, то гвалт носящихся вверх и вниз по лестницам детей. Уиган как бы служил всему этому миниатюрным ландшафтным фоном, привносившим дополнительные детали: облака, эхо, подземные пространства, оставшиеся на местах былых выработок.

То, что Смоллбоун оказался пловцом, было, несомненно, новым и важным моментом в расследовании. Нападение на Силкока могли осуществить только двое. Не потому, что его ударили по голове, это как раз просто. Но потом его нужно было дотащить до канала, а там кто-то один должен был опустить его в воду и удерживать у донной части шлюза, пока другой зажимал ногу Силкока в замке затвора. И все это необходимо было проделать рядом со стоявшим судном, на котором полно потенциальных свидетелей, клянущихся теперь, что они ничего не видели и не слышали. Хитрый и коварный трюк, подобные дела как раз по части Смоллбоуна.

Перебирая в уме ту гору лжи, что наворотил ему Смоллбоун, Блэар как бы слышал одновременно и собственные лицемерные объяснения, которые он давал Шарлотте и Смоллбоуну насчет Розы. Какое ему вообще дело до того, что подумает о нем Шарлотта? И какое ему дело до этой шахтерки? Тем не менее она тянула его к себе, словно буйная виноградная лоза, что росла по ночам, опутывая его все сильнее и сильнее.

Глава девятнадцатая

— Погоду-то готовил повар, а не епископ [45] , — проговорил Хэнни.

45

Подразумевается поговорка: «The bishop has played the cook», примерно соответствующая: «Беда, коль пироги начнет печи сапожник».

Шедший ночью дождь к утру прекратился, земля начала парить, тучи уступили место высокому голубому небу, под которым ярко-зеленые холмы засверкали, словно сделанные из стекла. Помимо обычных церковных гамаш и рясы, на епископе была широкая соломенная шляпа, какие обычно носят в экспедициях. Роуленды выглядели как два букета: на Лидии было бледно-розовое платье и такая же шляпка от солнца, а ее мать облачилась в нечто вычурное цвета красных пионов. На ветру их одеяния из шелка, атласа и тюля благоухали лавандой, а зонтики от солнца дрожали, как распустившиеся цветы. Блэар — в сапогах, еще не просохших с позавчерашнего дня, — старался не отставать от них. Позади него шли Леверетт со сворой тявкающих и рвущихся с поводков спаниелей, и егеря, тащившие плетеные корзины с провиантом.

— Бедняга Леверетт, ему рук не хватает. — Лидия старалась скрыть улыбку, глядя, как Леверетт силится сдерживать то одну, то другую собаку, не давая им рвануться вперед по дорожке. — А в Африке у вас были собаки? — спросила она Блэара.

— Нет, там на них живет слишком много всякой гадости.

— Блэар верен себе, у него всегда наготове жизнерадостный ответ, — заметил Хэнни. — Посмотрите вокруг, Блэар. Мир как будто только что создан заново, в нем кипит жизнь, в самом прямом смысле этого слова. Вы что-то начали казаться мне последнее время измотанным, вот я и распорядился посвятить этот день отдыху.

Они перевалили через вершину холма, где над россыпью маленьких ранних маргариток, волнообразно колыхавшихся под порывами ветра, порхали бабочки. В глубине души Блэара немного беспокоило то, что начинавшийся день, судя по всему, должен был действительно пройти в соответствии с распоряжениями Хэнни. Западный ветер не только отполировал до блеска холмы, но и оттеснил на восток дым, так что позади них не было видно даже этого подтверждения существования труб Уигана. Единственным, что выпадало из общей гармонии утра, был сам Блэар: он чувствовал себя чужаком, случайно вторгшимся в чей-то сад, где пировали и веселились.

Блэар оглянулся и бросил взгляд на объемистые и явно увесистые корзины:

— Странно, что мы не прихватили с собой рояль.

— Если желаете, в следующий раз захватим, — отозвался Хэнни. — Это все делается ради вас.

— Если хотите сделать мне одолжение, купите мне билет до Золотого Берега.

— Вы можете хотя бы на время забыть об Африке, а? Смотрите, какое великолепное утро, какие прекрасные лилии. Чудесная прогулка и отменный аппетит нам гарантированы.

Спаниели рвались и повизгивали от предчувствия одного лишь слабого намека на возможность того, что прогулка завершится охотой.

— Помните Вордсворта [46] , — продолжал Хэнни. — «Как я люблю долины, горы, все, что нам дарит мир зеленый». Поэзия, Блэар, — это оправа жизни. Пейзажи Англии не поражают масштабами, но они вставлены в изысканное обрамление.

Дорожка вела их все выше, туда, где на самых высоких холмах врытые вертикально в землю большие камни резкими линиями делили на участки расположенные под крутым уклоном луга, на которых паслись стада овец и ягнят, причем ягнята были помечены пятнами яркой красной и голубой краски. Лицо леди Роуленд раскраснелось от удовольствия; впрочем, не исключено, что просто подъем в гору вызвал прилив крови и от этого леди Роуленд словно помолодела.

46

Вордсворт Уильям (1770 — 1850), выдающийся английский поэт.

— Давайте поиграем в слова и стихи, — предложила она.

— Маргаритки, — тут же откликнулся епископ.

— «Мне жажду утолить готов любой родник, и щедрая любовь природы напоминает о тебе, прекрасная маргаритка», — продекламировала леди Роуленд.

— Это Вордсворт, — пояснил епископ Блэару. — Жаль, что нет Шарлотты. Она всегда выигрывает.

Овцы дружно, как одна, вздрогнули от прозвучавших друг за другом выстрелов, переступили на несколько шагов и снова замерли, подобно готовому в любой момент встрепенуться натюрморту. Блэар поискал глазами охотников, но звук, по-видимому, донесся из-за высокой гряды, что виднелась в отдалении. Собаки жалобно заскулили, будто умоляя, чтобы Леверетт отпустил их.

— А вы делаете успехи, — произнес Хэнни.

— Вы так полагаете?

— Преподобный Чабб, начальник полиции Мун и управляющий шахтой Ведж — все трое жаловались на вас Леверетту. Что это, как не успех? С другой стороны, Леверетт вас всячески поддерживает.

— А Шарлотта?

— Ну, Шарлотта считает вас чем-то вроде чумы, злой напасти. Какие чудесные бабочки, правда? Их называют павлинами, совсем как в Вавилоне. Пожалуй, это единственное, что объединяет Англию с Вавилоном.

— Значит, если Шарлотта считает меня проклятием, даже хуже, это тоже показатель успеха, да?