Ручеёк
Шрифт:
— Ничего, сынок, — успокаивающе говорит табунщик и, позёвывая, поднимается и садится рядом с подпаском. — Такова она, жизнь-то, Васёк, — вздыхает дядя Ехрем. — А я на своём веку ещё не такое видывал, брат…
— Неужели страшнее бывает? — робко спрашивает Васёк.
— Что было, то было, и быльём поросло… В молодые годы я всякое видел, — отвечает дядя Ехрем мальчугану, встаёт и идёт к табуну.
А над лесом, совсем близко, беспрерывно сверкают яркие молнии и грохочет гром. Но лошади как ни в чём не бывало жуют траву. Лишь матери чаще обычного подают голос отставшим сосункам. А жеребята, задрав голову, тревожно ржут и бегут на зов матерей.
Над самой головой раздаётся
— Айда, Васёк, сомкнём табун и поставим его под мост Эртемена.
Затем сильно ударил своим длинным кнутом и стал сгонять коней в плотный кружок.
Когда кони укрылись под широким мостом, оба табунщика вышли на песчаную насыпь, оглядели кругом — нет ли где ещё какой лошади? Крупные капли дождя ударили о настил; совсем близко, над головой, сверкнула ослепительная молния, потом ещё и ещё. Соседняя дубрава, речная долина, телефонные столбы и старые дубы осветились, как на экране кино, и снова исчезли.
Табунщики, спасаясь от ливня, соскочили под мост. Вдруг над головой раздался конский топот и громыханье кованой телеги. Было слышно, как ездок погоняет коня.
— Взгляни, Васёк, кто там проезжает так поздно. Доброму коню и в дождь не дают покоя…
Поднявшись на мост, Васёк заметил подводу и громко крикнул:
— Кто едет?..
— Ишь, какой голосистый! Ты лучше наблюдай за табуном, у вас одна лошадь забрела в посевы и направляется к нижнему оврагу.
Васёк по голосу узнал дядю Михея, односельчанина. Он, видимо, ездил в район и там задержался.
Услышав про отлучившуюся лошадь, Васёк оробел. Шутка сказать: лошадь может пропасть, а его, Васька, дядя Ехрем больше не возьмёт с собой. Хуже того, дядю Ехрема обвинит правление в потравах. Пересчитав коней, они оба убедились, что ушёл из табуна Одноглазый, мерин вороной масти, известный своим бродяжничеством.
— Делать нечего, Васёк, — сказал старый табунщик, вынимая из кармана своих широких штанов трубку, — съезди, пригони бродягу.
Васёк, не сказав ни слова, застегнул пуговицы своего пиджака, развязал узду, с которой не расставался, и отправился ловить Верного, чтобы оседлать его.
Дождь начал утихать, но вода, не успевшая впитаться в землю, хлюпала под ногами Верного и разлеталась по сторонам.
Долго ездил Васёк по ночному пустынному полю. Через час до старшего табунщика долетела звонкая песня.
Чей-то молодой голос, бодрый и весёлый, выражал своим пением неподдельную радость, удовлетворённость собой и всем миром!
Эх, ты, песня! Всякий, кто услышит тебя, кто поймет [I тебя в ночной глуши, невольно взволнуется и призадумается. Как прекрасна природа! Какая светлая жизнь! И как эту природу надо ценить!
Но кто это заливается в степи? Оказывается, Васёк, ведущий в табун пойманного Одноглазого.
После грозы дядя Ехрем выпустил табун из-под моста. Застоявшиеся кони просились на волю, рвались на луг.
— Долго ты пропадал, парень, — сказал недовольным голосом дядя Ехрем, увидев Васька.
— Еле разыскал, — ответил подпасок.
— А далеко он зашёл?
— Да нет! Он был у сломанной старой берёзы…
После дождя воздух особенно чист. Где-то в кустах неугомонный дергач-коростель дёргает свою ржавую цепочку. За деревней, у дальнего леса, всё еще пламенели вспышки молний. Эта гроза, видимо, напомнила старому табунщику о минувшей войне, о пушках, о страшной артиллерийской канонаде. Табунщик вспомнил, как он, находясь на войне, на изрытых снарядами полях, скучал по этим полям, по этим табунам коней, заботливо выращенным им когда-то.
— Не
нужно этого больше, не нужно! — сказал он вслух.— О чём это вы, дядя Ехрем? — спросил подпасок, со страхом подумав, что старый табунщик не разрешает ему больше пасти табун.
— Я про войну, Васёк… Нехорошая эта штука, война…
— Вы, дядя Ехрем, везде бывали, всё знаете…
— Бывал, знаю, — прервал его табунщик. — Ты лучше расскажи, как разыскал конька-бегунка?
— Да так, поездил и разыскал. Когда мы вышли с Верным в ржаное поле, ноги и колени у меня промокли насквозь. Еду по мокрой ржи, а оглянуться назад не смею: так и кажется, что кто-то пробирается за мной и вот-вот схватит за шею холодной шершавой рукой… «Ты же табунщиком хочешь стать и тебе нельзя бояться», — говорю сам себе. Потом, преодолев страх, остановил лошадь, оглянулся — никого нет… Прислушался. Что-то впереди шумит негромко: «шуп, шуп, шуп», а что это, не знаю. Неужели, думаю, забрался в рожь леший, чтобы нагнать на меня страху?
— Леших теперь нет, природа чиста и безвинна, — добавляет дядя Ехрем, поправляя свой дождевик.
— Потом всё же поехал на этот шум. А там канава, через канаву — мостик. Дождевая вода скопилась на настиле мостика и стекает на камни, шумит, шумит… Еду дальше, присматриваюсь: нет нигде Одноглазого. Только у обрыва светятся какие-то точки, будто фонарики. Сперва мне показалось, что это полевые охранники курят трубки. Но голосов не слышно, все тихо. Я к обрыву. Тут мой Верный как захрипит! Заметался из стороны в сторону. И ни шагу вперед. А «охранники» поднялись и стали удаляться попарно, в разные стороны… Только тогда я, глупый, понял, что это были волки…
— А вот, это, Васёк, уже не пустяки, — сказал, оживившись, дядя Ехрем. — Волки у нас нередкие гости, и их надо остерегаться.
— Да я и сам не на шутку струсил. Но ведь надо было Одноглазого искать. Дождь стал стихать, небо начало проясняться, и показались звёздочки. Уже можно было различать деревья. И вот там, недалеко от обрыва, где растут старые вязы, на дороге человек лежит. Я остановил коня, присмотрелся и решил: будь что будет — поеду! А мой Верный перешагнул через этого «человека» как ни в чем не бывало и даже прихватил что-то с земли. Это всего-навсего был сук вяза, сломанный грозой…
— А как ты поймал Одноглазого? — спросил, усмехаясь, дядя Ехрем.
— Да очень просто. Еду я дальше от сломанного сука, всматриваюсь в пустое поле. И вдруг ни с того ни с сего затянул песню! Пою себе во весь голос. А он услышал мой голос и отвечает мне приветливым ржаньем. Он, видно, узнал меня по голосу и сам пошёл мне навстречу. Так мы втроём и направились обратно к табуну. Страх мой прошёл, и мне захотелось петь ещё громче, на всю степь!..
Васёк хотел сказать ещё что-то, но удержался и умолк. А хотел он сказать, видимо, о том, что хочет вырастить сильных коней-аргамаков, чтобы они могли скакать, как ветер, быстрее всех и дальше всех.
— Смотри, Васёк, — указал на табун дядя Ехрем, — а Одноглазый-то пасётся со всеми вместе.
И он погладил подпаска по голове.
Михаил ЮХМА
ЛЕГЕНДЫ ДЕДА ЕНДИМЕРА
Слово о баторе, создавшем солнце
Около тлеющего костра лежим двое: я и дед Ендимер — старый табунщик. Он лучший сказочник нашей окрестности, да и возраст его, приближающийся к ста годам, говорит о том, что он много испытал, много повидал на своём веку. Он любит рассказывать, я люблю слушать.