Русский

Глава седьмая

Подземная жизнь с каждым днем казалась понятней, оставаясь при этом ужасной. Серж все так же испытывал кошмар пробуждений, когда включалась сирена атомной тревоги, и клетки мозга выгорали, оставляя в голове фиолетовую пустоту. Он начинал привыкать к зловонию, к стадному поведению людей, которые у всех на виду удовлетворяли свои животные надобности. Он больше не откидывал миску с объедками, выуживая кусочки мяса, хлеб и картошку.

Однажды в месиве овощей, остатков мяса и рыбы, среди опивков вина и сока ему попалась изумрудная, в золотой оправе сережка, которую уронила в тарелку во время оргии пьяная женщина.

Китаец Сен избивал плеткой шагавших в колонне не за проступки, а выборочно, по своему усмотрению, поддерживая этими избиениями повиновение рабов.

Серж успел узнать, на какие работы выгоняют их после сна и какие производства расположены в отсеках за железными решетками.

Белорус Андрей принимал из жестяной трубы ворохи брюк, пиджаков, женских юбок и платьев, которые поступали из крематориев, где мертвецов, перед тем как сжечь, раздевали и одежду отправляли на рынок для продажи. Многие пиджаки, кофты и рубахи были разрезаны на спине, ибо только так было возможно одеть окаменелые тела покойников, перед тем как положить их в гроб. Андрей на швейной машинке сшивал разрез, накладывая искусный шов. Таджики помощники разглаживали рубец, делая его почти незаметным, и реставрированная одежда хорошо расходилась на рынке.

Раджаб вместе с подручными работал скорняком. Из жестяной, вмурованной в потолок трубы на стол сваливались груды мертвых собак и кошек, которых отлавливали по дворам живодеры. Раджаб свежевал тушки животных, сдирал с них шкуры и передавал скорнякам, которые вымачивали шкурки в дубильных растворах. Потом из них шили меховые шапки и воротники, служившие на рынке ходовым товаром. Ободранные тушки тоже направлялись в дело. С них срезали мясо, и оно шло на шаурму или купаты. Скелеты отправляли на заводы по сжиганию мусора, частички пепла оседали на московские дворы, где не переводились бездомные собаки и кошки.

Еще один отсек был приспособлен для рекультивации испорченных пищевых продуктов. Лежалое мясо с душком, заплесневелые куры, начинавшая гнить рыба вымачивались, устранялся неприятный запах тления, продукту возвращался первозданный вид свежести. Его покрывали целлофаном, приклеивали нарядную этикетку, и фирменные, янтарно-золотистые куры, нежно-алая семга, сочная говяжья вырезка не залеживались на прилавках.

Особым делом занимался Лукреций Кар. Его отводили в отдаленный отсек, где блестели мензурки и колбы, пламенели горелки, булькали змеевики. Работники в медицинских масках сыпали порошки на аптекарские весы, фильтровали цветные жидкости, сушили выпадающие осадки. Лукреций Кар был занят производством каких-то уникальных возбудителей, рецептом которых владел один он. Он возвращался после работы в спальный отсек, производил впечатление помешанного, ночью смеялся и читал наизусть стихи.

Серж догадывался, что в огромном подземном лабиринте существуют и другие лаборатории, цеха, производства, удаленные с поверхности земли, где им противопоказан свет солнца. Для обслуживания этих адских производств отлавливались люди, превращались в рабов и спускались в преисподнюю. Среди них оказался и Серж. Но его сошествие в ад не было случайностью. Имело таинственную причину.

Его сосед по койке белорус Андрей – светлая щетина на худом длинноносом лице, синие глаза под широким упрямым лбом – отличался от остальной подавленной и безвольной массы непрерывным сопротивлением, которое он оказывал угнетающим обстоятельствам. Он не давал места унынию, взбадривая себя ироническими высказываниями в адрес охраны, китайца Сена, бессловесных, понурых таджиков. Он не позволял себе безропотное прозябание, в котором таяли воля и надежда на избавление, и находился в постоянном движении, перемещаясь между койками, делал гимнастику, безукоризненно, как истинный военный, заправлял утлую постель. Сержу казалось, что Андрей к чему-то готовится, что-то высматривает, что-то непрерывно просчитывает. Старался держаться к нему поближе, заряжаясь его энергией.

– Ты что, знаешь, как отсюда удрать? – спросил он Андрея.

– Если есть ход сюда, значит, есть ход отсюда.

– Что ты задумал?

– Еще не знаю. Но задерживаться здесь не намерен. Меня там ждут, наверху.

– Кто ждет?

– Товарищи ждут. Батька Александр Григорьевич Лукашенко ждет.

– Ты думаешь, ему есть до тебя дело?

– Батьке до всех есть дело. До каждого белоруса, каждого русского, каждого украинца. Он всем нам батька, а мы, славяне, все его сыны.

– Чем же он прославился, батька?

– Нас, славян, мусором забросали. Особо вас, русских. Да и украинцев тоже. Такая гниль и погань правит, что скоро от народов ничего не останется. Батьку Бог славянам послал, чтобы он нас, славян, спас, снова в одно государство свел, – и мы стали могучим народом.

– Как же это батьке удастся?

– Это разговор особый. У нас в Беларуси, в монастыре, старец живет. Он говорит белорусам: «Берегите батьку. Он Богом дан. Он дивный славянский цветок, который в пустыне расцвел. Он для славян звезда Вифлеемская». Батька меня ждет наверху. – И Андрей мечтательно улыбнулся и стал ходить между коек, делая гибкие тигриные повороты, когда утыкался в стену.

Таджик Раджаб вызывал у Сержа сострадание своим щуплым, как у мальчика, телом, умоляющим слезным взглядом, неодолимой нескрываемой тоской, которая снедала его, и он таял, худел, смотрел своими выпуклыми чернильными глазами, ожидая чудесного избавления.

– Ты, Раджаб, слезами, как сосулька, растаешь, – пробовал его утешить Серж, подсаживаясь рядом на железную койку. – Вот увидишь, скоро нас отсюда отпустят. ОМОН ворвется, охрану на землю положит, китайцу Сену башку оторвет. Давай терпеть.

– Мне долго терпеть нельзя. Мне кишлак ехать надо. Папа больной лежит, умирает. Очень плохой болезня, весь такой, как веточка, стал. Мама лечила, ягоды, цветы в чай варила. Болеет. Мулла лечит, три дня Коран читал. Болеет. Врача из Душанбе привозил, он смотрел, слушал. «Нету Душанбе такой лекарства. Надо Москва покупать». Москва приехал, работал много. Землю копал, снег рыл, камень клал. Заработал, лекарства аптека купил. Надо домой ехать, папа лекарства дать, здоровый стать. Поймали меня, били, сюда привели. Лекарство нету. Папа умрет. Папа жалко.

Он сидел, вздрагивал худыми плечами, и слезы бежали по серому лицу и клочковатой бороде.

Лукреций Кар привлекал Сержа своей безволосой сияющей головой, которая была накалена настолько, что не нуждалась в согревающем волосяном покрове. Надбровные дуги придавали лицу первобытную мощь, а рыжие солнечные глаза постоянно смеялись, как у язычника, который славил земные стихии и природные чудеса. Казалось, рабская жизнь, стадное существование, побои китайца, мерзкая еда и принудительный труд не угнетали его. Не мешали постоянной духовной деятельности и умственному поиску, в которых он пребывал ежеминутно. Его длинные лисьи губы улыбались, словно он старался обхитрить кого-то, с кем вел постоянное состязание. Он напоминал Сержу рисунок в детской сказке о колобке, где круглый самодовольный колобок уютно устроился на лисьем носу, а лиса улыбается, не торопясь его слизнуть. Этим колобком был для Лукреция Кара весь окружающий мир, познанию которого он посвятил свою жизнь.

Перед тем как зазвучать иерихонской трубе, он усаживал Сержа к себе на койку и говорил:

– Эти чудаки хотят убежать отсюда. Андрей, настоящий вояка, думает, как ему разоружить охрану и с боем пробиться к лифту. Бедный Раджаб соорудил приспособление из дощечек, которые намерен поместить враспор в трубу, чтобы подтягиваться на них руками и опираться ногами, вылезти сквозь трубу наружу. Едва ли им это удастся. Скорее всего, их поймают и отправят в печь для сжигания мусора. Посмотри на меня, я свободен! – Он открывал ладони, показывая Сержу, что в них нет никаких приспособлений, позволяющих убежать из темницы. – Я свободен! – повторял он, обращая к Сержу свои рыжие солнечные глаза.