Русский

Отец Иннокентий шагнул к послушнице. Рванул вниз ее траурное облачение, обнажая белые плечи, сочные груди, сияющий, как мрамор, живот. Огладил ее всю от сосков до темной кудели лобка. Жадно впился губами в хохочущий алый рот. Она дрожала белой шеей, отбрасывала рукой за спину стеклянно-черные волосы. Вырвалась из объятий отца Иннокентия, пробежала босиком в темный угол храма, накинула на голое тело меховую шубу до пят и выскользнула из церкви на улицу. Ее счастливый смех таял за воротами церкви.

Отец Иннокентий сорвал облачения с другой послушницы. Ослепительно сверкнуло молодое белое тело. Огненно и жгуче засверкали глаза. Хлынули на плечи стеклянные черные волосы. Отец Иннокентий целовал ее в хохочущие красные губы, в соски, в дышащий живот. Обнимал ее колени, припадая золотой бородой к дрожащим бедрам. Женщина оттолкнула священника, босая, не касаясь пола, скользнула в темный угол. Развевая шубу, выбежала из храма, в синий морозный воздух с фиолетовыми фонарями. Две ведьмы неслись в ночном небе среди призрачных реклам, туманных лучей, как огненные кометы.

Серж, потрясенный, выбежал из храма, видя на ледяных степенях ртутные отпечатки босых женских ног.

Глава девятнадцатая

Ночная Москва казалась светящейся ядовитой медузой, в которой переливались тлетворные капли света. Каждая молекула этой медузы была средоточием зла. Щупальца погружались в подземный мир, где томились невольники, совершались казни, творились чудовищные обряды. А студенистое тело, синеватое, туманное, кишело множеством призрачных существ, которые гнездились в каждой смертоносной поре, в каждой хлюпающей ядом частице.

Все обитатели города были больны и отравлены. Все умножали зло. Серж чувствовал это зло как пульсирующее поле, которое сгущалось и разрежалось, мерцало радиоактивной пылью, жгло невыносимой болью. Сгустки зла были окружены прозрачными оболочками, светящимися нитями, тонкими сосудами, по которым отрава перетекала от одного сгустка к другому, складывалась в новые сгустки и ядра, неуклонно распространяясь, захватывая все больше пространства.

Средоточием зла, откуда, как из опухоли, распространялись гибельные метастазы, было жилище карлика. Дворец Керима Вагипова, который Серж случайно обнаружил во время своих обморочных скитаний. И туда, к Зачатьевским переулкам, повлекли его морозные, пропитанные ядом улицы.

Он шел по Остоженке, среди брызгающих ядовитых огней, туда, где светился золотой отравленный купол. Светофор жонглировал красными и зелеными яблоками. Автомобили то скапливались перед светофором, как слизистые рыбы, то вновь скользили среди ночных ресторанов и клубов, перед которыми стояли похожие на генералов швейцары. Особняк Керима Вагипова, озаренный голубоватым светом, трепетал, мерцал, переливался, и казалось, по стенам ползут и извиваются водянистые черви, проталкивая сквозь свои скользкие тела капельки мертвенного света. Ворота в особняк были наглухо закрыты. С фасада зорко смотрели глазки телекамер. Серж торопливо прошел, вернулся на Остоженку, к светофору.

И опять, как день назад, в то же ночное время, к светофору подлетела черная, с серебряным отливом «бентли» в сопровождении огромного, как вагон, «мерседеса» охраны. Застыла на мгновение. Стекло опустилось, и знакомое лицо тата, переливаясь зеленым, голубым и оранжевым, словно кожа хамелеона, показалось, обратив глаза в небо, где неслись две туманные кометы. Две неистовые ведьмы.

Машины рванулись, повернули за угол. Серж, поспешивший за ними, успел заметить, как исчезли они в воротах дворца, – и черви на стенах брызнули ядовитым пламенем.

Сам не зная зачем, Серж несколько раз прошел от светофора до угла переулка, и дальше, до следующего переулка, промеряя расстояние, словно это могло понадобиться на какой-то непредвиденный случай.

Была ночь. Был мороз. Город казался враждебным и страшным. Серж был голоден, слаб, без ночлега, без помощи. Вдруг вспомнил, что в кармане у него визитка, которую вручил ему молодой мусульманин, обещая помочь. Достал визитку, прочитал под фонарем: «Исламский фонд Мустафы», имя – Расул Шакиров. Визитку украшал крохотный зеленый полумесяц. У Сержа не было денег на телефонный звонок. При входе в метро «Кропоткинская» он увидел мужчину, говорящего по мобильнику. Дождался, когда тот завершит разговор. Подошел:

– Ради бога, извините меня. Позвольте мне сделать с вашего телефона звонок. Еще раз, извините меня.

Мужчина осмотрел его с ног до головы, собираясь уйти. Но вдруг передумал и протянул телефон:

– Только быстро.

Серж набрал номер, услышав твердый, мгновенно отозвавшийся голос.

– Это я, Серж. Тот, что днем помог Заре. Ты дал мне визитку, обещал помочь. Нужна твоя помощь, Расул.

– Ты где?

– У метро «Кропоткинская».

– Жди. Через полчаса буду.

Серж вернул телефон мужчине и стал ждать, глядя на последних, перед закрытием метро, пассажиров.

Через полчаса в вестибюле появился Расул Шакиров, все в той же каракулевой шапочке. Сначала увидел Сержа дрогнувшими глазами, а потом зорко и враждебно осмотрел вестибюль, словно ожидал засады.

– Иди за мной и садись в машину, – приказал Расул.

Они уселись в автомобиль и промчались мимо бело-голубого, как осенняя луна, храма Христа Спасителя на набережную, где в ночном морозном зареве чернел великан Церетели.

Серж согревался в теплом салоне, испытывая горькую тоску от своей неприкаянности в городе, который еще недавно считал своим. Обожал его проспекты и храмы. Одухотворял своей любовью и творчеством. Населял образами и фантазиями, в которые его невеста, его ненаглядная Нинон, вносила свою прелестную женственность. Теперь же город был враждебным и ужасным. Его населяли светящиеся черви. Он был вместилищем самых жутких и мерзких сил. И глядя на проносящиеся за стеклом дома, стеклянные лианы мостов, синеватые метины света на фасадах, напоминающие трупные пятна, Серж вдруг испытал лютую ненависть к городу, до скрипа зубов, до судороги, до ослепления. Желал этому городу погибели. Чтобы его соскоблил с земли страшный взрыв. Чтобы на него из небес пролилась чаша пламени. Чтобы океан донес сюда кипящие горы воды и город ушел на дно. Все обитатели города были исповедниками зла, исповедовали культ Черного солнца, который утвердил в этом городе его истинный повелитель, волшебный карлик Керим Вагипов. И так сильна была его ненависть, так яростно и жутко смотрели на город его глаза, что казалось, вот-вот начнут взрываться дома, падать в реку мосты, гаснуть уходящие вдоль проспектов линии фонарей.

– Ты кто? – Расул Шакиров словно почувствовал бурлящую в Серже ненависть.

– Раб Божий, – ответил Серж.

– Чем занят?

– Бомжую.

– Паспорт есть?

– А ты, часом, не из полиции?

– Спасибо, что Зару спас.

– Спас не я, а Аллах.

– Проклятый город.

– Я бы его взорвал.

Расул Шакиров посмотрел на Сержа, и дальше они ехали молча.

Они свернули с Ленинского проспекта и остановились перед глухими воротами, которые распахнулись, пропуская машину в глубину замкнутого двора. Их впустили в дом, и чернобородый охранник пронзил Сержа острым враждебным взглядом. Навстречу вышел молодой мужчина в вязаной шапочке, в серой рубахе навыпуск, в просторных шароварах и сандалиях на босу ногу. Рыжая щетина на круглом лице, рыже-зеленые глаза, осторожные плавные движения придавали ему сходство с чутким сильным зверем, который прячет в пушистых лапах острые когти.

– Здравствуй, – он протянул Сержу руку, – я Ибрагим. Мы все восхищены твоим поступком и благодарим за то, что ты спас нашу сестру Зару от рук фашистов. Мы рады оказать тебе гостеприимство.

Он что-то тихо сказал Расулу и повел Сержа по коридорам и переходам, по мягким коврам, в ярко освещенную комнату, где стояли стол, резные, украшенные мозаикой скамеечки, висели на стенах красочные арабески с золотыми и серебряными вензелями, на полке разноцветными стеклами поблескивали кальяны, похожие на изящных волшебных птиц.