Русский

– Я слушаю вас.

От изумления и счастья Серж не мог вымолвить ни слова, и голос, поощряя его, повторил:

– Я вас слушаю.

В этом голосе были все драгоценные и любимые интонации – тихого смеха, застенчивого обожания, вкрадчивого смирения, – которые так волновали Сержа. Но он успел уловить какую-то новую, целлулоидную ноту, делавшую эти драгоценные, принадлежащие только ему интонации достоянием всех.

– Нинон, это я, Серж.

Теперь замолчала трубка, и Серж испугался, что любимый голос пропадет, канет навсегда в туманном гигантском городе, что он пригрезился ему среди миражей.

– Это я, Серж! – закричал он.

– Серж, как ты меня нашел?

– Искал тебя дни и ночи – и нашел. Я еду к тебе. Как мне тебя найти?

Опять молчание. И голос ее, потускневший, притихший, с чуть слышным испуганным дыханием, произнес:

– Тебе трудно будет меня увидеть. Там охрана, контроль посетителей.

– Плевать на контроль.

Она снова помедлила и сказала:

– При входе скажи охранникам, что ты друг Жана Вертье. И идешь по его рекомендации к Лауре. Это мое имя.

– Говори, куда я должен приехать.

Она назвала адрес дома в Казачьем переулке, у Полянки, и Серж, понимая, что случилось преображение, и злые чары рассеиваются, и опять в расколдованном мире зазвучал любимый голос, погнал такси навстречу своей ненаглядной.

Дом по указанному адресу был трехэтажным особняком, в котором старина совмещалась с кристаллическими структурами, окружавшими стеклянным блеском ампирные балконы и барельефы. Несколько дорогих машин были припаркованы рядом. Виднелись дремлющие водители. Входная дверь была заперта, камеры слежения нацелили черные глазки', металлическая кнопка была к услугам тех, кто желал войти.

Серж нажал кнопку, и его сквозь стену спросили, что ему нужно.

– Я от Жана Вертье.

Его впустили. Два охранника с гранеными лицами боксеров смотрели на него ледяными глазами, словно выбирали, куда бы ударить. Распорядитель, пухлый, с лицом евнуха, спросил:

– Чего изволите? – И маслянистые глаза его моментально осмотрели Сержа, выставляя оценку его модному пальто, дорогой обуви, изысканной бородке и тому небрежному всплеску руки, которым Серж смахнул с рукава несколько упавших капель.

– Я друг месье Вертье, и он порекомендовал мне нанести визит несравненной Лауре. – Серж произнес это небрежно-веселым тоном баловня, богача и завсегдатая закрытых эротических салонов.

– У месье Вертье превосходный вкус, – ответил распорядитель, медля и вопрошающе глядя на Сержа.

Серж вынул из кармана несколько зеленых купюр и сунул распорядителю так, словно тот оказывал ему одолжение, освобождая от бремени.

– Прошу вас, – пропустил его вперед распорядитель, ведя на второй этаж и останавливаясь перед дверью с цифрой 4. – Если вы захотите заказать ужин, его принесут в кабинет.

Распорядитель мягко отступил. Серж постучал, услышал: «Войдите!» – и вошел.

Его ослепил блеск зеркал. Зеркальными были стены, потолок, трюмо причудливо отражало золоченые канделябры, огромную, под шелковым покрывалом кровать. Все это повторялось многократно, удалялось во все стороны, в бесконечность. И среди блеска разлетающейся галактики стояла Нинон, в бесчисленных, порождающих безумие отражениях. Серж ошеломленно замер, не зная, где она подлинная, доступная, вновь обретенная, а где мнимая, ускользающая, созданная из стекла и блеска, улетающая от него со скоростью света.

Она стояла и улыбалась. На ней был легкий халатик, не закрывавший колен, не застегнутый, так что виднелись грудь, открытый живот, золотистый пушок лобка. На ней были туфли на стеклянных каблуках, из которых выглядывали пальцы с розовым педикюром. Ее волосы были коротко подстрижены, отливали голубоватым серебром, и в них исчезла та пепельная туманная тайна, которая так волновала его. Глаза почти не изменились, все с тем же пленительным зеленым отливом, лишь стали чуть холодней, не излучали, а отражали свет. Кожа стала белей, в ней появилась мраморная ясность и чистота, но исчезло таинственное сияние, которое исходило от нее в темноте, когда Серж просыпался и любовался ее близким лицом.

В комнате стоял чуть слышный аромат дорогих духов, и сквозь это благоухание едва просачивался тот больной плотский запах, который так испугал его в апартаментах Анжелы.

– Здравствуй, Серж. Наконец ты пришел, – сказала она. И голос ее так чудесно, знакомо и нежно позвал его, что он перестал замечать этот пугающий плотский запах, и огромную, почти во всю комнату, кровать, от которой веяло чем-то жестоким и страшным, и зеркальный потолок, в котором эта кровать отражалась. Шагнул к Нинон, закрывая глаза от слепящего блеска, чтобы вновь очутиться в счастливом времени, в той счастливой минуте, с которой они опять станут жить, перелетев через черное безвременье.

Он обнял ее, целовал глаза, душистый висок, мягкие растворенные губы. Обнимал ее гибкую послушную талию, и вся накопившаяся в нем нежность, обожание, страсть, все горькое раскаяние и безнадежное ожидание нахлынули на него, и он шептал бессмысленно и счастливо:

– Нинон, как долго я к тебе шел!

И алый букет свежих роз среди пышных снегов, и огромный голубой василек, стоящий в хрустальной вазе, и голубая московская луна над резной колокольней, сиреневая полынья на Москве-реке, в которой отражается дрожащее веретено фонаря, и сизый, как голубиная грудь, каток, на котором блестят вензеля от ее коньков, и он бежит, хватая губами воздух, где только что была она, и если оттолкнуться, сверкнуть коньком, то можно взлететь к шатрам и колючим главам Василия Блаженного и скользить среди фантастических небесных цветов, где в каждом золотые тычинки, и в тычинках мохнатый черно-оранжевый шмель на краю цветущего поля с синевой далеких дубов, и он передал ей руль, и они с хохотом катили по голубому шоссе, и к обочине вышел лось, и они танцевали среди блеска и хохота вечернего праздника, и она призналась, что любит его, и они сидели в притихшем зале, куда привез свою новую постановку парижанин Жанти, и прозрачные голубые шары были подобны огромным икринкам, в которых дремали еще не рожденные люди, а потом они родились и шествовали, не касаясь земли, и розовый василек расцвел над Москвой – в том месте, где была голубая луна, и он догонял ее на катке, а она от него ускользнула, превратившись в легкую золотую букву, бегущую вокруг колокольни Ивана Великого, и он старался прочитать эту надпись, превращаясь в летучий золотой завиток. Все это переливалось, мерцало, наполняясь нестерпимым блеском, а потом взорвалось зеркальной вспышкой, которая унесла их во все концы мироздания, и мироздание было в них, и они были в мироздании, как в первый день творения.

Он лежал, закрыв глаза, и его рука сжимала ее теплые беззащитные пальцы.

– Хотел тебе сказать, существует такое умение, кажется, у тибетских монахов или арабских мистиков. Можно вернуться во времени к определенной секунде, подхватить ее, как рыбку сачком, и начать жить с этой секунды, проживая новую ветвь жизни. А ту, прежнюю, которая кажется тебе исполненной страданий, неудач и грехов, можно испепелить, кинуть в костер безвременья. Мы станем жить с той секунды, когда ты стояла у окна и касалась губами алых и белых роз, а я любовался тобой, чувствуя холодный и влажный запах цветов…

По тонкой паутинке, состоящей из бесчисленных мерцавших секунд, он уводил ее вспять, удаляя от чудовищных, мрачных напастей, прервавших их счастливую жизнь. Накрывал эти напасти непроницаемым колпаком, помещал в саркофаг, чтобы через тысячу лет на этот железный колпак намело пылинки, нанесло тонкий слой почвы, поселилась трава, выросли кусты и деревья, и зеленая гора была полна птичьих свистов, по склонам паслись олени, и никто никогда не узнал о погребенном здесь зле.

– Мы собирались нанести визит твоим почтенным родителям. И я по старомодным правилам стану просить у них твоей руки, называя «папенькой», «маменькой», а они, как это водится на Руси, вынесут икону, осыпят нас зерном и, утирая слезы, благословят. И мы назначим день свадьбы…