Рыцарь короля

– Я уже позволил себе вольность сделать это, монсеньор.

Блез описал свой разговор с тайным агентом, в ответ патрон восторженно ударил его по плечу.

– Браво! Ну что за молодец! Ты делаешь успехи, сын мой. Горжусь тобой.

– Что же теперь?
– спросил Блез.

Маркиз помедлил.

– Пока мы не получим донесения Ле-Тоннелье, думать не о чем. Без сомнения, тебе придется выехать с рассветом, но эти планы мы можем обсудить попозже. Многое зависит от того, что сообщит нам Ле-Тоннелье.

Он повернулся, чтобы возвратиться в беседку.

– Извините меня, - сказал Блез, - я думаю, мне бы лучше уложить свои седельные сумки да сказать конюху насчет лошадей. В такое время как-то трудно припоминать латинские склонения, не говоря уж о синтаксисе...

– Конечно.
– Маркиз взял Блеза под руку.
– Но тем не менее я хочу, чтобы ты вернулся вместе со мною и послушал. По двум причинам. Во-первых, потому, что спокойствие - добродетель, а суета - грех. Подождут твои сумки... А во-вторых - и прежде всего - мне хочется, чтобы ты послушал Дезидерия Эразма. Наши ничтожные трепыхания, наши заботы и тревоги забудутся. Они - лишь мелкая рябь на поверхности моря времени. А жизнь и мысли великих людей лежат намного глубже, и они поистине не подвластны времени. Я надеюсь, что смогу подвести его к обсуждению нашей эпохи, ибо из всех ныне живущих он зрит яснее и дальше любого. А мы с тобой за деревьями не видим леса. Разговор поможет тебе какую-то минуту смотреть на мир его глазами... О Господи Боже, это ещё что такое?

Из беседки донеслись звуки бурного веселья. Подойдя ближе, они услышали голос Пьера, который говорил то басом, то фальцетом, явно что-то представляя, его то и дело прерывали взрывы смеха. Блез узнал "Новый и весьма веселый фарс о Пе", в котором Пьер попеременно разыгрывал роли мужа, жены и судьи. Фарс не отличался утонченностью и, естественно, исполнялся не на латыни. Он подошел к лихому финалу, когда маркиз и Блез вернулись в беседку.

Каноник с побагровевшим лицом фыркал от восторга и колотил кулаком по столу. Эразм, вскидывая вверх свой длинный нос, покатывался со смеху.

– А, монсеньор, - приветствовал он де Сюрси на плохом французском, вы сказали этому молодому человеку, чтобы он нас развлекал, так он этим и занимается - и превыше всяческих похвал! Настоящий оживший Росций! Росций Квинт (ок. 130 - ок. 62 до н.э.) - древнеримский комедийный актер; у него учился декламации Цицерон.>

Маркиз, улыбаясь, погрозил пальцем Пьеру:

– У вас что, милейший, нет чувства почтения? Не лучше ли использовать время пребывания в обществе этих достойных людей, подобно Христу среди богословов, задавая им вопросы и совершенствуя ум свой, чем оскорблять их слух непристойными и дерзкими стишками? Я в отчаянии от вас!

Пьер изо всех сил изображал раскаяние, но успел подмигнуть Блезу.

Эразм заступился за него:

– А вы никогда не слыхали, господин де Воль, об акробате-неудачнике, ставшем монахом, который так позабавил Пресвятую Деву, кувыркаясь перед её алтарем в некоем аббатстве, что она снизошла с небес и приняла телесный образ, дабы вытереть пот со лба его, когда он устал представлять перед нею? Весьма поучительная легенда... Что касается меня, то юмористов я ценю выше, нежели педантов этого мира. И я благодарю господина де ла Барра - он рассеял мою хандру самым веселым рассказом, какой мне довелось услышать в этом году...

Мудрец пошарил у себя за поясом, вынул длинное гусиное перо и подал Пьеру:

– Вот, искусник-актер, возьми это перо и носи на шляпе - перо Эразма, как его дань смеху.

Пьер, рассыпавшись в благодарностях, тут же лихо воткнул перо в шляпу и поклялся, что не расстанется с ним и за сотню крон. Он был так польщен похвалой великого человека, что даже попытался следить за беседой, которая снова пошла на латыни, и с восхищением прислушивался к словам Эразма.

В речах Эразма Блезу открывался новый мир. За исключением кратких периодов общения с де Сюрси и Анной Руссель, он жил в мире грубой физической силы, примитивных эмоций и желаний, скованном традициями и религиозными устоями, - в мире, где оригинальная мысль настолько блистательно отсутствовала, что никто и не подозревал о возможности её существования. И теперь, когда стлавшийся по земле густой туман немного поднялся, он разглядел проблески иной жизни - свободной, смелой и не стесненной условностями.

– Давайте, - говорил Эразм, - забудем наши личные и мелкие заботы: что ваша светлость - слуга Франции, что у вас, каноник Картелье, голова идет кругом от хождения по канату между Савойей и кантонами, что мне, бедняге, приходится царапать пером, дабы заработать на пропитание. С вашего позволения, поднимемся на ступень выше...

Его улыбка, обращенная ко всем, в том числе и к Блезу с Пьером, была необычайно любезной и подбадривающей.

– Да, мой высокочтимый де Сюрси, вы были правы: я должен ещё кое-что сказать и о Франции, и об Империи. Ибо если бы император Карл был государем намного худшим, а Франциск, христианнейший король, - намного лучшим, я все-таки оставался бы верным приверженцем империи. И вот по какой причине. История в развитии своем переходит, главным образом, от меньшего к большему, все более широко расходящимися кругами. Империя гибнет, но в конце концов появляется империя более великая. Мог ли Кир предвидеть Александра или Александр - Рим? Рим, скажете вы, тоже пал. Но можем ли мы отрицать - отнеситесь с терпением к моим фантазиям, - что когда-нибудь возникнет более могущественное государство, которое охватит весь мир?

– Quid dicis? Quid dicis? (лат.) - Что вы сказали?> - переспросил Картелье, приставив ладонь чашечкой к уху.

– Это мечта, Эразм, - воскликнул де Сюрси.
– Но это прекрасная мечта!

Эразм заговорил более четко, чтобы слышал каноник:

– Не просто мечта, я думаю. Но в любом случае, и по своим убеждениям, и по складу ума, я приемлю такое государство. Ибо в нем я был бы гражданином мира, а не голландцем, не французом, не женевцем... О вы, твердокаменные патриоты той или иной страны, придет ваш черед на некоторое время, вы будете резать друг другу глотки ради разрушения Европы и ради славы ваших знамен. Но поток истории течет против вас, и ваше время минует.

Маркиз пожал плечами:

– Mi amice Mi amice (лат.) - Друг мой.>, мы живем в таком мире, каков он есть, а не в таком, каким он может стать когда-нибудь.

– Верно, господин мой, однако мы не приемлем то, что есть, не стремясь к чему-нибудь лучшему. Мой английский друг, восхитительный Томас Мор Мор Томас (1478 - 1535) - английский гуманист, государственный деятель и писатель, один из основоположников утопического социализма. Канцлер Англии в 1529 - 1532 гг. Будучи католиком, отказался дать присягу королю как верховному главе англиканской церкви, после чего обвинен в государственной измене и казнен.>, не служит Англии хуже оттого, что пишет "Утопию". И заметьте вот что: будучи приверженцем империи, я - во многом по тем же соображениям - добрый католик.

Де Сюрси вскинул брови:

– Боже упаси вас быть кем-либо другим! Но я не вижу связи... Я тоже добрый католик, хоть и не сторонник империи.

– Eheu, mi domine Eheu, mi domine (лат.) - Увы, господин мой.>, неужто вы не постигаете, что всеобщая вера - неотъемлемая часть, хоть и на другом уровне, всеобщего государства? Потому я и порвал отношения с этим поджигателем Лютером, который готов сжечь до основания дом церкви только потому, что тот нуждается в уборке и ремонте. Нужно ли, чтобы христианская вера, некогда примирявшая всю Европу, была раздроблена на куски и стала причиной ненависти и войны? Нет, господа, я остаюсь католиком. Я привержен всеобщим установлениям, в пределах которых люди могут обрести мир.

Беседа перешла к волнениям в Германии Очевидно, имеется в виду рыцарское восстание 1522-1523 гг. под руководством Франца фон Зиккенгена против засилья церковных и светских князей.>; Блез между тем содрогнулся при мысли о разрываемой на части церкви. Казалось, гигантская волна нависла над Европой, угрожая высшей ценности человеческой жизни. До сих пор люди воспринимали католическую религию, как солнце, которое сияет для всех без различия. Это была единственная связь между людьми, между другом и врагом, это была исходная норма жизни. Он давно слышал разговор о необходимости реформы, но раскол - это совсем другое дело, невыразимо ужасное.