Рыцарство

– Это не я. Это ты говорил в бреду после смерти Челестино. Лукреций... Вот это...

'И не по воле богов от иного посев плодотворный

Отнят, чтоб он никогда от любезных детей не услышал

Имя отца и навек в любви оставался бесплодным.

Многие думают так, и, скорбя, обагряют обильной

Кровью они алтари и дарами святилища полнят,

Чтобы могли понести от обильного семени жены...'

Вот что ты цитировал...

Чентурионе смертельно побледнел, потёр лоб и виски, потом бросил внимательный и болезненный взгляд на Амадео. С него соскочил весь хмель. Быстро и напряженно спросил.

– Там был ещё кто-то? Энрико, Северино? Раймондо понимает латынь... Энрико тоже.

– Да, там были все, но я не думаю, что кто-то из твоих друзей расслышал это, а Раймондо читал литанию. Я и сам только сейчас догадался. Но... ты уверен?

Феличиано смерил его высокомерным взглядом, в котором, однако, Амадео заметил затаившийся испуг и почти непереносимую муку. Потом граф опустил голову и тихо спросил, стараясь, чтобы голос звучал размеренно.

– Уверен ... в чём?

Амадео опустил глаза, всей душой ощущая боль друга. Феличиано всё ещё не хотел открывать ему сердце, и теперь Амадео понимал его.

– Мать говорила, что ни одна из жен не родила тебе... Но...

Чентурионе застонал, и от этого тихого стона Амадео содрогнулся. Но Феличиано уже опомнился. Несколько минут длилось глухое молчание, потом Чентурионе всё-таки заговорил.

– Это проклятие. Франческа хотела наследника и требовала детей, говорила, что все её сестры плодовиты. Я сказал, чтобы он сходила к знахарке, но она заявила, что у нее перебывали они все... И одна... процитировала ей Лукреция. Она обвиняла меня, но я не верил. Я мужчина, это вздор... На мое счастье на празднике урожая она простудилась и весной умерла. Но слова её... слова её жгли меня. Я велел привести из селения пять молодых девок, правда, в одном случае кто-то опередил меня.
– Феличиано говорил, уставившись в одну точку, и ничего перед собой не видя.
– Я хотел только одного, чтобы хоть одна понесла... Поселил их в верхних покоях, и никогда я так не усердствовал. Прошло полгода. Ничего. Девок я отдал в село с хорошим приданым, - Феличиано отчаянно махнул рукой, - отец тогда решил снова женить меня, подумал, что я схожу с ума без жены, возражать я не мог, объяснить тоже ничего мог, покорился, отец нашёл Анджелину... Тут я узнал, что четверо из пяти девок, что я отдал в село, уже тяжелы. Эта чёртова свадьба... Я почти не чувствовал в себе мужественности, а она тоже всё требовала наследника. И отец... эти вопросы...

– Когда Анжелина погибла, ты сказал отцу, что бесплоден?

– Да, он хотел привести мне третью жену из Рима, я ... я уже не мог выносить этого... Мои слова убили его.

– Господи, но...

– Молчи. Что мне оставалось? Челестино... Я надеялся, что он... Я видел в своем бесплодии наказание за грехи молодости, я куда как не был безупречен. Но Челестино... Я держал его в ежовых рукавицах, он был чист, как агнец. Я берёг его как сокровище, берёг даже от искушений, не то что от греха! Я сделал его соправителем и мечтал женить. Он продолжил бы наш род... А что теперь? Мерзавцы Реканелли, - зарычал он вдруг, как разъяренный медведь.
– Негодяи... Что толку, что их нет, что пользы, что мой народ поддержал меня, что за смысл во всем, если род мой кончится на мне? Зачем мне жить?

– Но сестра...

Феличиано отмахнулся.

– Что мне в ней? Она не может родить Чентурионе. Я проклят. Мерзавцы...
– он резко всколыхнулся, зарычав, - а ты ещё... с этой девкой... Её стоило зарезать на могиле моего брата - в жертву за грех её родни, вот чего она заслуживала!

Амадео царапнули гневные нотки в голосе друга. Тот ненавидел Лучию Реканелли. Заметив тень, пробежавшую по лицу Лангирано, Чентурионе чуть улыбнулся. Его рука накрыла руку Амадео, лицо смягчилось.

– После начала зимней охоты я выпровожу её из замка. Я поселю ее где-нибудь в захолустье, ведь в Парме или Пьяченце женщина без мужчин почти всегда станет блудницей, а вернее, внесу за неё залог монастырю, где она выросла. Но пока - пусть будет здесь.

– Ты ... бываешь у неё?
– спросил Лангирано, пряча глаза.

– Мне ... мне по ночам плохо одному. К зиме я чуть приду в себя. Не сердись и не кори меня.
– Феличиано помолчал.
– И никому ни слова о том, что услышал от меня.

Амадео, по-прежнему пряча глаза, кивнул.

Сам Чентурионе, придя к себе в спальню, рухнул на ложе. Он, хоть и сожалел, что его горестная тайна стала известна Амадео, всё же испытывал и некоторое облегчение при мысли, что его скорбь разделяет друг, на кристальную честь которого он мог положиться. Феличиано задумался. Он не лгал Лангирано: Лучия Реканелли вызывала в нём отвращение, была живым свидетельством его низости. Сейчас, когда он чуть пришел в себя, он опомнился, но сделанного было не вернуть. Ненависть и месть помрачили его голову, он не соображал, что делал. Сейчас он не совершил бы подобного.

Было и еще одно дурацкое обстоятельство, о коем он старался не думать. Отец рано женил его, и Феличиано привык ощущать рядом мягкую женскую плоть. Семейная жизнь не радовала, Франческа была неумна и назойлива, и порядком досаждала, а, овдовев вторично, вдоволь униженный Анджелиной, он не хотел вступать в новый бессмысленный брак, несмотря на настойчивые уговоры отца. Ему казалось, он свыкся с одиночеством, но теперь ощутил, как истосковался по женщине. Лучия, безропотная и кроткая, не осмеливавшаяся даже заговорить с ним, была неприятна, но телесно согревала его. Наступал ещё один пустой вечер - и Чентурионе шёл в башню к девке Реканелли, он видел в этом слабость и скоро к своей досаде заметил, что девка даже сугубо возбуждает его.

Как-то, дождавшись, чтобы она уснула, он даже зажег свечу и, отбросив одеяло, внимательно воззрился на ту, что стала его наложницей. Девица была хорошо сложена, у нее были красивые коленки, ножки с маленькими изящными стопами, округлые гладкие бедра, хорошая грудь. Но мало ли у него было женщин прекрасного сложения? Ему нравился цвет её волос - оттенком похожих на золотящуюся на солнце гриву гнедой кобылы, но завивающихся, как акантовые листья. Ну и что? Ведь она манила его в темноте. Может, запах? Да, от девки шел странный аромат чего-то неопределяемого, но благовонного... А впрочем, всё это был вздор, понял он.

Плоть его вздымалась не её запахом, но ненавистью. Он не любил женщин как таковых - кроме первых страстных лет бурной юности, когда плоть жгла до воспаления, все остальные годы предпочитал развлечения охоты и общество умных мужчин. Он не понимал Северино Ормани с его завороженной любовью, не понимал Энрико, восторгавшегося женщинами. Феличиано Чентурионе умел быть галантным, но ценить женщин не умел. Он был умен, силен и рожден повелевать, и женщины, в его понимании, созданы были умножать род, другой цели их существования на земле он не видел.

Когда он осознал собственное бесплодие - очерствел, потом заметил, что испытывает все меньшую нужду в женщине. Но молодое тело рядом пробуждало желание. Бесплодное, пустое, похотливое, но пробуждало...

Минутами Чентурионе ненавидел себя.

Глава 20.

Сентябрь промелькнул незаметно. Феличиано, по просьбе Амадео Лангирано, помиловал Паоло Корсини и Эмилиано Тодерини, и горожане, восхищенные его великодушием, славили графа на каждом углу. Престарелый Гильельмо Тодерини, готовый, как древний Приам, умолять позволить хотя бы взять тело сына для похорон, получил его живым и потрясённый таким благородством, со слезами припал к руке графа Чентурионе.