Рыцарство

Чентурионе снова оглядывал прозрачную худобу носящей его ребёнка и тяжело дышал.

После обеда снова спросил, что ей хочется? Лучия вчера заметила, что здесь есть балкон и спросила, можно ли ей выходить на него? Феличиано Чентурионе снова покачнулся, и пол поплыл перед его глазами. Его дитя томилось без воздуха, задыхалось в смрадной коморке четыре месяца... Он был готов придушить себя, но, сглотнув комок в горле, сказал, что она может делать всё, что ей захочется. Но, может, она хочет в сад? Лучия порозовела. Да! Да! Она хотела в сад... Она так давно не видела деревьев, травы... Всё, наверное, уже пожелтело?

Он снова вскочил, порывисто бросился к сундукам, порывшись там, нашёл роскошный дамский плащ с большим капюшоном, отороченным мехом, она хотела было сказать, что в нём будет жарко, но промолчала. Лучия хотела в сад.

Поздняя осень, в этом году удивительно теплая, здесь, за замковыми стенами еще почти не ощущалась, кое-где листва чуть побурела, да огромный дуб начал желтеть. Малиново-рубиновые головы пионов и осенних астр струили волнующий аромат, в траве звенели последние осенние цикады. Лучия любила трели цикад, всегда вычленяла их из шелеста трав и дуновения ветра. От свежей прохлады осеннего воздуха голова ее чуть закружилась, но стоявший рядом граф крепко держал её за руку. Лучия не хотела опираться на его руку, и осторожно освободившись, подошла к старому дубу, погладила складки коры, запрокинула голову в ещё синее небо. Путаница древесных сучьев, похожих на скрюченные старческие пальцы, вылезающие из земли корневища, ползущий по стволу последний жук с сияющей черным глянцем спинкой, - как здесь было хорошо...

Голос Феличиано Чентурионе раздался откуда-то издалека, и она вздрогнула. Он спрашивал, любит ли она цветы? Ей нравятся астры? Она покачала головой. Астры ей не нравились. А пионы? Они красивые... Нет? Она не любит цветы? Его расспросы досаждали ей и тяготили, мешали упиваться прелестью сада и прохладой осеннего дня, она так истосковалась по воздуху. Но графа Чентурионе сердить было опасно - это Лучия знала. Она поспешно ответила, что любит только весенние ландыши, но они давно отошли. Феличиано удивился. Ландыши... крохотные цветы горных уступов и речных пойм. Он тоже любил их, в детстве собирал горстями, приносил в спальню, да Катарина ругала его, говорила, что эти цветы нельзя оставлять в комнатах на ночь...

Когда они вернулись, их уже ждал сапожник, снявший с крохотной ножки Лучии мерку и пообещавший управиться за два дня. Лучию удивило, что граф распорядился и о зимней обуви для неё, заказал несколько пар. Но она снова почувствовала вялую слабость и захотела прилечь. Чентурионе заботливо укрыл её, и сказал, что придёт к ужину. Лучии это было безразлично. От свежего воздуха у неё стали слипаться глаза, вялая слабость сковала тело, она просто хотела спать...

Чентурионе, видя, что девчонка заснула, вышел и побрёл к себе. Этот день, столь длинный, вымотал и обескровил его, истомил чувством вины и собственной мерзости. Он злился на себя и безумно сожалел о своей бездушной жестокости. Девчонка, Феличиано видел это, смотрела на него с испугом - она боялась его. Боялась перечить, боялась возражать, боялась даже говорить с ним. Чентурионе вздохнул.

Выродок... какой же он выродок...

Он пришел к ужину, принёс ей гребни для волос, заметив, что для расчесывания у неё только обломок деревянного гребешка. Она обрадовалась - ей, и правда, не хватало их. После ужина Феличиано снова остался у неё - обнял так, чтобы ладонь касалась живота и, пока не заснул, нежно гладил его.

Глава 27.

В воскресение на торжественную мессу, которую служил Раймондо ди Романо, собрались друзья Феличиано Чентурионе - Амадео ди Лангирано с супругой, его сестра Чечилия с мужем, Северино Ормани с женой. Все они не видели графа несколько недель: Амадео стыдился выставлять перед ним радость своего будущего отцовства и избегал встреч, Энрико был занят подсчетами сданного оброка, заготовкой дров и закупкой запасов на зиму, Северино возился с подготовкой зимней охоты.

Граф появился в боковом нефе, один, без свиты, в коротком алом плаще и алом берете, в темных сапогах, с кинжалом на поясе. Энрико, Амадео и Северино обернулись на него и замерли: Феличиано много лет не надевал красного, не любил этот цвет, хотя тот был ему к лицу. Но не странный выбор нелюбимого тона удивил друзей. Амадео внутренне ахнул. Со дня их горестного объяснения здесь же, у гробницы малыша Челестино, на сердце его лежал камень, а их близость была не усугублена, но почти разбита горестным пониманием Лангирано и безысходной скорбью Чентурионе. Но теперь...

Теперь навстречу Амадео шёл не тот человек, что стенал у гроба брата, а граф Феличиано Чентурионе, владыка Сан-Лоренцо.

Переглянулись и Энрико с Северино: что с Чино? Лицо Феличиано, чисто выбритое и помолодевшее, светилось, глаза сияли, казалось, с прекрасного портрета стерли слой серой пыли и вязкой путины. Чентурионе с улыбкой распахнул объятия друзьям. Чечилия тоже не сводила с брата удивленного взора - таким она помнила его только в своём детстве.

Минувшая ночь была милосердна, она облегчила Чентурионе скорбную муку покаяния. Вот оно какое - вразумление от Господа...Стыд и боль. Но он восполнит всё. Он возместит своему ребёнку все, чего в ослеплении злости и отчаяния лишил его, он покроет свой грех и замолит его. Господи, прости меня, прости меня и ты, мой малыш... Он провалился в сон, всё ещё ощущая ладонью тепло своего чада. Проснулся на рассвете, удивительно освежённый глубоким сном, стало легче дышать, руки налились силой. Осторожно, чтобы не потревожить своё дитя, выбрался из-под одеяла, вернулся к себе. Потребовал воды из колодца, умылся ледяной водой, с наслаждением ощущая её хрустальную свежесть. Графский цирюльник выбрил его, слуга принес его коричневый плащ, но Чентурионе окинул его неприязненным взором и покачал головой. Он не хотел его надевать. Старый слуга растерялся, но Феличиано сам распахнул свои сундуки и неожиданно заметил его, короткий плащ алого венецианского бархата. Цвет его был великолепен, и Феличиано, набросив его на плечи, с удовольствием оглядел себя в зеркале.

Почему он раньше его не носил?

Теперь в нём нарастала и крепла радость, эти два дня задавленная осознанием собственной мерзости, радость пенилась и вскипала, бродила в нём, как винное сусло, и радость эта была ликованием истинной мужественности. Сила возвращалась в него. Зачатое им чадо, спящее сейчас под пуховым одеялом, под тихим пологом уютной постели, крохотное и почти неощутимое, неимоверно усиливало его, укрепляло дух, расправило его плечи и зажгло глаза. Жизнь... жизнь возвращалась в него, убитого и раздавленного. Его род будет жить. Будет жить. Будет жить! Господи, сколько счастья! У него великолепные, преданные друзья, любящий его народ, Господь дал ему счастье продления рода... Феличиано последние годы почти привык к постоянной боли, к непреходящей душевной муке, и вот теперь шёл, не касаясь земли, ему казалось, он не обременил бы телом и воды озерные...

Он почти взлетал.

Началась служба. Молитва Чентурионе была горяча и страстна, как всякая благодарность за чудо. Счастье распирало его, кружило голову, наполняло глаза светом. Амадео ди Лангирано понял, что произошло что-то очень важное для Феличиано, и положил себе непременно поговорить с другом. Но удалось это нескоро: Чентурионе весь день был среди толпы горожан, окруженный друзьями, он бросал в толпу монеты, подпевал хорам, дегустировал вино у каждой таверны, обнимал Энрико, Амадео, Северино, пожертвовал епископу Раймондо на благолепие храма триста дукатов золотом.

Тамбуристы били в барабаны, скоморохи жонглировали флагами, горожане лакомились ароматными копченостями, колбасами, поркеттой - запеченной свининой со специями. Вечером зажгли праздничную иллюминацию, и веселая вакханалия продолжалась до глубокой ночи, завершившись карнавальной процессией.

Ночью в замке Чентурионе сам отвёл в сторону Амадео ди Лангирано, обнял.

– Амадео, малыш... Мое имя впервые оправдалось на мне! Если бы я знал... Когда я хулил Господа, скорбя о бесплодии, женская утроба уже носила мое дитя!! Милость Господня на мне!! В мае ... мой род будет продлён...

Амадео напрягся.

– Что ты говоришь? Как же это?

– Девка Реканелли понесла. Четыре месяца...

– Лучия... Ты женишься на ней?

Чентурионе отпрянул. Потом рассмеялся.

– Что ты несёшь, Амадео? Но это мой ребенок, мой! Никто другой... Я один входил к ней. Я перед Богом и людьми признаю ребёнка своим - и этого будет достаточно. Я дам ему свое имя. Счастье... Только бы мальчик... сын...

– А его мать?

Чентурионе поморщился.

– Что его мать? Родит - там видно будет.