Рыцарство

Он заставил ее лечь на подушку и, ринувшись к камину, схватил канделарий. Поставил у полога кровати, снова положил руки на живот. Да, он округлился. Совсем чуть-чуть, но округлился. Был твердым и округлым. О, Небо! Его семя дало плод. Теперь он сел рядом с нею, хотел было снова положить руку на живот, но отдернул её, смутившись.

Оживлённо спросил.

– Что бы ты хотела на ужин? Что ты любишь?

Лучия изумлённо посмотрела на Чентурионе. С чего бы ему об этом спрашивать? К тому же в последние две недели ей вообще ничего не хотелось - постоянно тошнило. Однако, если он улыбается... Лучия робко попросила принести ей книги. Ей казалось, что если удастся увлечься чтением - дурнота отступит. Феличиано снова улыбнулся. Книги? Конечно, ей принесут. Может быть, она хочет увидеться с подругами - с Чечилией, Делией и Бьянкой? По лицу Лучии пробежала тень. Она хотела бы увидеть подруг, но слишком многое их теперь разделяло - гибель Челестино, ее ничтожное положение... Чечилия писала ей, но Лучия не нашла слов для ответа. Ее родные погубили брата Чечилии, брат Чечилии погубил её саму... Все было, наверное, справедливо, но от этой справедливости болело сердце и спирало дыхание. О чём им теперь говорить? Она отрицательно покачала головой.

Он не возразил.

Тут снова раздались шаги Катарины. Покои были готовы, ванну принесли, постель перестелили. Сияющий Феличиано поблагодарил старуху и отдал новое распоряжение - его ужин накрыть в покоях Франчески, принести вина и сладостей.

Сам Феличиано, брезгливо откинув рваное одеяло, в которое опять пыталась укутаться Лучия, осторожно набросил на неё свой дорогой, подбитый мехом плащ, и повёл по лестнице вниз. Они миновали несколько коридоров, проходя мимо постов охраны, пока Чентурионе не распахнул перед ней широкие двери весьма тонкой резьбы, почти кружевные.

Лучия ахнула. Выросшая в богатом доме, она привыкла к удобствам, но сейчас оказалась среди роскоши: ноги её утонули в дорогом восточном ковре, сверкали стены, отделанные драгоценными мозаичными плитами и росписями художников, в огромном камине полыхали дрова, мебель резного дуба была удобна и очень красива. После каморки, где ей пришлось коротать дни последние месяцы, это была сказка. Феличиано подвёл Лучию к сундукам, звеня ключами, подбирал, проворачивал их в замках, распахивал. Там был дорогие платья, отороченные мехами и украшенные вышивками, шелка и бархат, огромная шкатулка украшений, целый сундук обуви.

– Это все твоё. Утром и вечером тебе будут наполнять ванну, я приставлю тебе двух служанок. Ты будешь гулять в саду.

Тут появились слуги, и уставили стол аппетитнейшими яствами, но ела Лучия совсем мало, опасаясь тошноты. Она ничего не понимала, но от новых запахов и волнения ей было так плохо, что она слабо соображала. Катарина Пассано тоже недоуменно наблюдала за прихотями Феличиано Чентурионе, едва ли не силой заставлявшего Лучию отведать кусочек крольчатины или съесть несколько ложек отменного майского меда. Сам Феличиано остался в покоях, ставших покоями Лучии, на ночь. Лучия поморщилась в темноте, ожидая, что граф все же возжелает её, но Феличиано, заботливо укутав её пуховым одеялом, осторожно лег рядом и обнял - сзади, так, чтобы под его горячей ладонью был её живот. Как ни странно, его рука не мешала ей, но успокаивала и согревала, дурнота постепенно прошла и Лучия вскоре уснула.

Слушая мерное дыхание беременной, Феличиано никак не мог осмыслить, уяснить и осознать сладостную перемену. Двенадцать долгих лет он мечтал о наследнике, обеспечивавшем преемственность и незыблемость рода Чентурионе, но ему было отказано в этом. Он не любил Франческу, свою первую жену, просто женился, подчиняясь воле отца, однако, хотел от нее детей. Но их ночи были бесплодны. Ни одна селянка по бесшабашной юности не понесла от него. Анджелина тоже не понесла, он, понимая уже, что ему не дано сотворить плод любви, бесновался. Крест бесплодия был на нём, на том, кому надлежало продлить свой род, а его семя не давало всхода. Отнята была и последняя надежда продлить имя семенем брата.

И вот теперь... Феличиано снова поморщился. Отродье убийц, людей без чести, ветвь ненавидимого клана, отрасль Реканелли... Он брезгливо презирал и ненавидел эту девку, а видя её слабость и смирение, раздражался до брезгливости. Впрочем, всё же - до брезгливости к себе, ибо ощущал, что творит непотребное, но ненависть клокотала в нём и слепила. Да, он был груб и жесток с девкой. Она возбуждала плоть, но сердце его оставалось ледяным. И вот ныне там, в проклятой утробе - его чадо, зачатое в ненависти и плотской похоти, похоти самой низкой и злобной? Феличиано вздохнул.

Он не любил чувствовать себя виноватым, а кто любит?

Впрочем, всё это были пустяки, ибо главное - оно, его дитя, его чадо, продолжение его рода было здесь, под его ладонью. Феличиано растерянно задумался - как же он забыл спросить Катарину о родах? Когда ей рожать? Ну, ничего - завтра узнает... Он с ней с Феррагосто, с Успения Богородицы, это середина августа. Когда это случилось? Чентурионе почувствовал, что не уснёт и, осторожно покинув спальню Лучии, побрёл вниз, надеясь встретить Катарину, но той нигде не было.

Чентурионе подошёл к храмовым дверям, отворил их. Внутри был прохладный полумрак, в узкие окна лился холодный лунный свет, лежал на полу белым лилейным крестом. Надгробие брата терялось в тёмном нефе. Ноги Феличиано подкосились, он рухнул на плиты пола.

'Господи! Прости и пощади меня, грешного! Прости мне дерзостную юность мою, прости все мерзкие помыслы мои, прости мне искушения и прегрешения мои, ибо преступал в гневе и раздражении, в гордыне и суетности заповеди Твои.

Ты простил меня? Сколько дней я проклинал час рождения моего - земли неплодородной, бесплодной смоковницы, ветви усыхающей? И Ты сжалился надо мной? Не искушаюсь ли я и ныне? От Тебя ли мне сия несказанная радость? Ты ли послал мне чадо, когда и молитвы мои о том смолкли? Как же это? Едва смирился я со смертью брата моего и концом рода моего - и вот утроба проклятого клана, погубившего мой род, плодоносит мне.

Что это? Искушение? Нет!! Спаси меня от такого искуса, ибо нет сил у меня обмануться в такой надежде... Это ли вразумление, о коем говорил мне Романо? Что должен понять, я кроме неизреченного милосердия Твоего ко мне? Ведь это...милость Твоя, нежданная и негаданная, да? Не отними! Здесь я господин, но кто я пред Тобою? Что я в своем ничтожестве могу дать Тебе? Чем возблагодарить? Жертва Богу - дух сокрушен, но мой дух в трепетном ликовании...

Но не отними от меня милость Твою, пребудь со мною, наставь, вразуми, просвети...'

Глава 26.

Мессир Ормани наконец убедился в том, что Треклятый Лис не является ни нечистой силой, ни привидением, ни розыгрышем челяди. Он увидел его своими глазами. Да, это был огромный лис чёрного цвета, с бурыми подпалинами боков, поджарый, наглый, разбойничьего вида. Главный ловчий подстерёг его на рассвете и обомлел. Вор легко вскарабкался по запертой двери курятника и проскочил в щель над дверью, откуда, переполошив кур, выскочил минуту спустя, держа в зубах петуха. Ормани обмер: зверь в три прыжка миновал двор, подпрыгнув, вскочил на бочку с дождевой водой, которая была прикрыта доской, откуда заскочил на крышу коровника, пробежал по ней ловчее кошки, сиганул на выступ крепостной стены, перемахнул через перила ограждения, огляделся и, промчавшись по стене, исчез, как понял Ормани, спустившись по примыкавшему к стене горному кряжу в соседний лесок.

Ормани торжествовал. Конечно, кто бы мог предположить, что животное способно проторить столь необычный путь, но теперь достаточно сдвинуть бочку к стене замка - и вор будет пойман. Северино похвалился Крочиато, что выследил Лиса, и теперь намерен изловить его, Энрико велел челяди убрать бочку.

Однако через два дня из курятника снова исчезла курица.

Ормани замер с открытым ртом посреди двора.

Лучия проснулась поздно. Раньше, к рассвету, когда погасал камин, она просыпалась, замерзая, но теперь пригрелась под пуховым одеялом и не слышала петушиных криков. Открыв глаза, удивлённо оглядела комнату, не понимая, не сон ли это? Но потом события вчерашнего вечера медленно всплыли в памяти. Чентурионе вчера узнал, что она затяжелела, но почему-то совсем не рассердился, а переселил её сюда.