Рыцарство

Ормани сжал её запястье. Теперь Бог был с ним.

– Молчи. Это вздор. Я по-прежнему твой владыка и повелитель. Я приказываю тебе выбросить дурные мысли из головы. Ты родишь мне сына. А потом,- он блеснул глазами, и она вдруг вздрогнула, поймав его взгляд, - я буду так любить тебя, что ты подо мной просто расплавишься.
– Северино сжал её плечи и нашёл губы.

Когда оторвался, Бьянка бросила на него робкий взгляд, и снова не ответила, тихо отошла и села, выпрямившись, у окна.

Но он теперь увидел внутри неё розового младенца.

'Объяли меня болезни смертные, муки адские постигли меня; я встретил тесноту и скорбь. Тогда призвал я имя Господне: Господи! избавь душу мою. Милостив Господь и праведен, и милосерд Бог наш. Хранит Господь простодушных: я изнемог, и Он помог мне. Возвратись, душа моя, в покой твой, ибо Господь облагодетельствовал тебя. Ты избавил душу мою от смерти, очи мои от слез и ноги мои от преткновения. Буду ходить пред лицом Господним на земле живых...'

Мессир Ормани сдержал слово, данное супруге. До родов он днями гулял с ней и баловал вкусностями, ночи проводил, обняв её и положив руку на её живот. Младенец появился на свет легко, в солнечный июльский день в самой середине лета, и уже две недели спустя супруги соединились. Теперь Северино подлинно плавил Бьянку, от него исходили волны жара, сам он тоже таял в любви. Временами ему было больно, саднило сердце, пылала душа. Пришла взаимность чувства и выровняла все искажения их мучительного супружества, они стали единым телом и одной душой. Теперь они часами болтали и смеялись, препирались из-за имени сына, пока просто не кинули жребий, он со страхом и восторгом рассматривал крохотное тельце малыша, которого нянька купала в корыте.

Однажды Ормани вошел, когда Бьянка укачивала малютку. Он лег и из-за полога продолжал смотреть на неё. Она подошла, с улыбкой села рядом, но тут он сел на постели и поднял жену и младенца, усадив себе на колени. Аматоре ещё не спал, но сонно глядел на мать, Бьянка медленно переводила взгляд с мужа на сына, а самого Северино охватило вдруг странное чувство бесконечной радости и полноты, не испытанное доселе ни разу. Он ощутил себя счастливым. Вот он сам, вот его женщина, которую он оплодотворил, вот плод его любви, и его любят. Волна тепла трепетала в нём, он ощутил, что рядом Бог и возблагодарил Его. Вот плод его молитв, к которому Господь привёл их - не без заблуждений и ошибок, но привёл...

Северино заметил и ещё одну странность. Раньше ему доставляло удовольствие говорить о делах альковных, но он не любил, чтобы жена видела его обнаженным. Он гасил свечу и только после раздевался. Теперь всё изменилось. Отношения за альковом стали тайной, но самому ему доставляло удовольствие сближаться с женой при свечах. Он перестал стыдиться Бьянки, стал свободен.

Чечилия и Энрико заметили, что в семье их родственников что-то изменилось. Теперь Северино снова стал куда более стыдлив, никогда не выставлял напоказ их отношения, не допускал проявления чувств на людях, боялся оскорбить душевность их новой любви. В глазах его снова проступили очарованность и мягкая нежность. Бьянка трепетала от счастья. Господь сжалился над ней, вернул ей жизнь, любовь обожаемого мужа и дал плод любви его - сына Аматоре...

Делия и Чечилия порадовались за Бьянку. Но насколько велика была их радость за одну подругу, настолько же они страдали за другую. Судьба Лучии Реканелли была скорбной, при этом страдала она совсем не по своей вине. Да, сегодня Лучия жила в изобилии, но кто она? Делия уговаривала Чечилию поговорить с братом, уговорить её изменить судьбу несчастной, но та только качала головой. Она уже трижды пыталась уговорить брата сжалится над Лучией, избавить её от постыдного положения наложницы, но тот словно не слышал.

Четыре месяца, минувшие от дня родов, были для Лучии Реканелли временем странным, легким и тягостным одновременно. Её оставили в покое, ей ничуть не досаждали, предоставили полную свободу передвижения в замке. Теперь она могла гулять в саду и окрестностях замка, видеться с подругами, спать сколько угодно и заказывать себе самые лакомые блюда. К её услугам была библиотека и самые лучшие книги. Все её обязанности сводились к трём дневным кормлениям малыша Эммануэле, - никто больше ничего от неё не требовал. О такой жизни ещё осенью она могла бы только мечтать, но теперь, предоставленная самой себе, роскошно одетая и абсолютно свободная, она была несчастна, очень скоро поняла причину своей тяготы - и внутренне обомлела.

Ей не хватало... Феличиано Чентурионе. Он, её единственный мужчина и отец её ребенка, теперь просто не замечал её. Лучия видела, что он боготворит Эммануэле, посвящает всего себя сыну, но она для него стала просто пустым местом. Нет, он не грубил ей, как когда-то. Не был резок или гневлив. Он просто не замечал её, поглощённый малышом. Лучия, вспоминая последние месяцы, и быстро поняла, что сама обманулась. Чентурионе ни разу не сказал ей слов любви или приязни, всё, что он делал, было только ради ребёнка. Чентурионе хотел сына и получил его. Он не лгал. Она безразлична ему, и изменилось его отношение к ней, только когда она затяжелела.

Сама же она не нужна ему.

Но Лучия полюбила Феличиано. Полюбила за его заботливость, за рыцарскую галантность, за бесконечную любовь к их малышу. Полюбила, простив ему былую грубость и жестокость к ней. Полюбила нелюбящего её. Ночами она тосковала в пустой постели, днём в детской наблюдала за графом. Сколько любви, ласки и нежности было в его лице, когда он смотрел на Эммануэле, сколько заботы и трепета... Он умел любить.

Но почему он не может полюбить её?

Чентурионе подлинно не замечал Лучии. Сынок Лелло поглощал все его внимание. Граф неизменно присутствовал при пробуждении малыша, при его купании и кормлении, и не было для него большего наслаждения, чем прижав к себе ребенка, ощущать через рубашку его тепло. Малыш рос и быстро толстел, через два месяца стал держать головку, следить глазами предметы и узнавать отца. Это был смысл жизни, это была радость жизни, это была сама жизнь. Что до Лучии Реканелли, то она теперь интересовала его не больше кормилицы ребенка. Она уже давно не вызывала в нём ни гнева, ни неприязни, он простил грех её родни и искренне хотел бы, чтобы она простила ему его грех, грех грубой и бессердечной жестокости к ней. Он освободился от ненависти и от желания, что она в нём вызывала. Это была свобода. Да, она сторицей расплатилась с ним за ущерб, нанесённый ему её мерзкой роднёй, а значит... может и исчезнуть.

Правда, была одна сложность. Маленький Эммануэле засыпал только на руках этой девки, если капризничал - только она могла успокоить его, стоило ей зайти в детскую - он тянулся к ней из его, отцовских, рук!

Это было непостижимо.

Сама Лучия не знала, что делать. Жить в замке на унизительном положении наложницы она не хотела. Уйти было некуда. Да и куда уйти от сына, которого она, что ни день, любила всё больше? Но Чентурионе никогда не отдаст ей Эммануэле. Пережив унижения, боль и скорбь, Лучия уже не была той наивной глупышкой, какой вышла из монастыря полтора года назад, она понимала, что ей остается либо смириться, либо попросить Чентурионе отпустить её в монастырь. Одну. Без сына. Но оставить Эммануэле она не могла. Не хотела уходить и от Феличиано.

Сердце Лучии сжимала тоска. Она понимала, что её положение было бы терпимым, если бы не эта двойная горечь в душе - горечь нелюбви Феличиано, и скорбь её собственного чувства. Если бы не мука, не каждодневная мука взгляда на любимого, если бы не понимание своей ненужности, - о, тогда все было бы легко... Но она видела, что глаза Чентурионе, когда он смотрел на неё, были холодны, как вода в осенней запруде.

Она ему не нужна.

Чечилия видела её боль и упорно советовала ей шутить с Феличиано. Лучия, хоть и не боялась больше графа, не понимала подругу. Какие шутки? Сердце её разрывалось от боли. Катарина Пассано, которая во время беременности Лучии приобрела её приязнь и доверие, только досадливо махала рукой, когда видела слезы Лучии.