Рыжий

Версия была такова — я опоздал на последний трамвай, Мэрион, хотя бежал за ним по улице Нассау изо всех сил, но так и не догнал. Я сейчас не в форме, так что бег сейчас не для меня. Поэтому я возвратился обратно и зашел к Уинтлегтону. Славный парень, и к тому же здорово мне помогает, например, в том, что касается права договоров. Лжец. Я чувствую, когда ты лжешь.

Мэрион, но что же мне тогда остается говорить?

По вечерам он и Крис подолгу гуляли, а однажды в пятницу, в день ее получки, отправились в «Графтон Синема» и поужинали на верхнем этаже в приятном полумраке у открытых настежь средневековых окон. Как там было спокойно и уютно и насколько лучше, чем дома! Крис категорически настаивала на том, что платит она. Но я не хотел, чтобы у нее сложилось превратное впечатление, что мне это безразлично. А потом мы гуляли вдоль каналов и по мосту, построенному над шлюзами, дошли до самого Рингсенда, за которым заканчивался Дублин. И все было залито тьмой.

В одиннадцать он отправился на трамвае домой. С Крис он попрощался на остановке. Мэрион на хромоногом стуле. Отрывает взгляд от журнала «Спутник», который ему подарил парикмахер. По ее лицу видно, что она обрадовалась его приходу. Но я ничего не могу выдавить из себя, кроме банальных, бессмысленных словечек. А она спрашивает, не угостить ли его теплым молоком с сахаром. Ладно. Они поговорили об Америке и особняках.

Когда они поднялись наверх, он заметил цветы на тумбочке возле постели. Мэрион раздевается перед крохотным зеркалом. Причесывается. Жалобным голосом произносит его имя.

— Себастьян?

— Да?

— Себастьян.

Медлит, поглядывая в трюмо, задумчиво проводит гребнем по халату.

— Себастьян, что с нами происходит?

На мгновение он замирает от страха, а затем сворачивается в постели клубком. Медленно натягивает на себя простыню.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Не знаю даже. Но что-то происходит. Мы не разговариваем друг с другом. Я тебя почти не вижу.

— Не видишь меня? Ну вот уж неправда.

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

— Что?

— Ты как будто уже не со мной. Я чувствую себя брошенной.

— Это только до экзаменов.

— Я знаю, но ты приходишь домой так поздно.

У Себастьяна замирает сердце.

— Конечно, тебе нужно учиться, но когда я с тобой, ты как бы не замечаешь меня.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты не реагируешь на мое присутствие, как будто бы ты никогда меня не любил.

— Чепуха.

— Не смейся надо мной, Себастьян, у меня, как и у тебя, есть гордость. Я не могу перестать быть англичанкой. И не могу не чувствовать себя всеми покинутой и не ощущать по ночам свое одиночество. Я не могу больше спорить и ссориться. Что будет с нами и Фелисити? Неужели твой отец нам не поможет?

— Я не могу просить его о помощи, пока мы действительно не попадем в безвыходное положение.

— Но он же богатый.

— Я не могу.

— Но ты должен. Я не буду возражать, если иногда ты будешь уходить погулять и даже если ты немного выпьешь, но я бы предпочла, чтобы ты занимался дома. После шести ты волен располагать собой. Раньше ты так и делал. И как бы мне хотелось, чтобы мы были чуточку счастливее, когда остаемся наедине. Больше я уже ни о чем не прошу. Только об этом.

— Это тяжелое бремя.

— Но именно ты должен нести его. Ведь я провожу в этой кошмарной квартире день за днем и ничего не вижу, кроме этих сырых, отвратительных стен. Вот если бы мы могли хоть на несколько дней уехать за город, чтобы полюбоваться зелеными лугами и почувствовать себя в безопасности, а не прятаться в кухне за дверью в смертельном страхе из-за этого ужасного Скалли. Он заходил вчера вечером.

— Что ты ему сказала?

— Чтобы он поговорил с тобой.

— Фу ты!

— Не могла же я его просто выгнать. Думаю, он был навеселе. У меня даже хватило мужества сказать ему, что дверной молоточек следовало бы отполировать. У него есть повод заходить сюда столько раз, сколько ему вздумается. Он вызывает у меня отвращение. Особенно мне не нравятся его глаза. Беспринципный тип. Я даже написала отцу. Но ты же знаешь, как трудно им сейчас приходится.

— Отлично знаю.

— Это и в самом деле так. Хотя ты в это и не веришь. Если бы родители могли, они бы обязательно нам помогли.

Он перекатился на свою половину и уткнулся носом в подушку. Мэрион выключила свет. Забралась под одеяло. Скрип проржавевших пружин. Темнота захлестывает его, как море. Ложе печали. Попросить бы этот черный отлив унести меня прочь, чтобы я, коленопреклоненный, помолился в морской пучине.

Неожиданно он проснулся. Перепуганный, в испарине. Мэрион, рыдая, прижимается к нему. Он чувствует, как у нее колотится сердце. Она заходится в плаче. Меня одолевают угрызения совести и навязчивые образы. Дублин представляется мне головкой швейцарского сыра, и я несусь по улицам, обливаясь слезами. В дверях домов прямо на глазах уменьшаются в размерах дети. По канавам стекает свиная кровь. Зимний холод.

Утром они не разговаривали друг с другом. Себастьян разогрел превратившийся в студень суп, размочил в нем хлеб и выпил чашку чая. Ненавижу страх. Ненавижу мою собственную ненависть. Убить бы и убежать. Бедняжка Мэрион. Никогда еще мне не было так тоскливо. Потому что я осознаю бессмысленность всего, что со мной происходит. Я бы хотел обзавестись собственностью. Я бы хотел, чтобы мы выбрались из всего этого ужаса. И убрались бы куда подальше из этой проклятой страны, которую я ненавижу всеми фибрами своей души. Проломить бы кочергой череп господину Скалли! Меня одолевает тоска из-за протекающего потолка, загаженного линолеума, Мэрион и ее стоптанных туфель, чулок, трусиков, грудей, костлявой задницы и коробок из-под апельсинов. Отвратительный запах жира и забрызганных спермой полотенец. Какая нелепость! Два года в Ирландии, этом усохшем соске на холодной груди Атлантики. Страна дерьма. По ночам пьяницы с криком падают в сточные канавы, их пронзительный свист раздается в безлюдных полях и торфяниках — прибежищах педерастов. Коровьими глазами они пялятся из-за зарослей крапивы, пересчитывая, как змеи, стебельки трав и выжидая, кто из них сдохнет первым. Сорвавшиеся с цепи чудовища, издающие по ночам вопли в темных норах. А я? Я думаю, что я их отец. Я брожу по закоулкам, призывая их вести праведную жизнь и не позволять детям смотреть, как бык покрывает корову. Я умащиваю благовониями их серебряные струи; с круглых башен доносятся мои горестные стенания. Я привожу семена из Айовы и омолаживаю их пастбища. Я есмь. Я знаю, что я — Хранитель Книги Кельтов, Звонарь Великого Колокола, Король Тары, принц Запада и наследник Арранских островов. Говорю же вам, толпе глупых выродков, что я — Отец, придающий сладость сену и увлажняющий землю, отец, добавляющий поташ к корням, всемирный рассказчик. Я сошел с кораблей викингов. Я оплодотворяю особ королевской крови. Я король — лудильщик, исполняющий козлиный танец на Сахарной Голове и фокстрот на улицах Черчивина. Себастьян, вечный турист, Дэнджерфилд.

Два дня он отсиживался в маленькой комнате. Выходил только два раза, чтобы купить банку спагетти со свиными ножками. Из-за безделья на третий день угрызения совести стали еще сильнее. Читает письма на последних страницах в журналах для женщин и библейские афоризмы, извлекая содержащуюся в них христианскую мораль. Неожиданно приносят почту. На полу в холле письмо от О’Кифи.

Привет, Дурачина!

С меня уже хватит. Я настолько изголодался, что, кажется, мог бы сожрать даже крысу. Купил банку зеленого горошка и съедаю по двенадцать штук после каждого приема пищи. Городишко оказался страшнейшей дырой. Я опубликовал в местной газетенке объявление о том, что преподаю английский язык девушкам, желающим устроиться гувернантками в Англии. Две девушки меня посетили. Одна из них была страшна как смертный грех, прекрасно понимала, чего я добиваюсь, и совершенно не собиралась сопротивляться, но я, хотя и таял, как воск, не смог заставить себя ее соблазнить даже в чисто академических целях. Я обречен любить лишь красивых женщин и вызывать у них желание позаниматься любовью с кем-то другим. Но все оказалось еще хуже. Вторая девушка пожаловалась декану, и я уже было подумал, что мне пришел «капут». Но декан оказался славным малым, он обратил все в шутку и посоветовал повременить, потому что в школе на это смотрят плохо. Вот и вся моя гетеросексуальная жизнь, с которой я покончил раз и навсегда. Индивидуальность моя как гомосексуалиста уже полностью сформировалась. Я прочитал по-французски Андре Жида, Маркиза де Сада и Казанову. Они-то как раз и рассказывают, что значит полюбить мальчишку. Я боюсь, что нас могут застукать или что он на меня донесет. Он заходит ко мне по вечерам и дразнит меня, выключая свет и устраивая в темноте борьбу. О Господи, я думаю, он сведет меня с ума. Предполагаю, он уже это понял — эти французские мальчишки все прекрасно понимают — и дразнит меня точно так же, как некогда Констанция в моей комнате в Гарварде. В Америке меня уже давно заложили бы ученички. Они замечают, что я всегда задаю вопросы именно ему и никогда не ору на него, когда он отвечает у доски, а веду себя с ним как с принцессой. Каждый должен испытать любовь к мальчишке, он доводит меня до исступления, и все же мне это больше по душе, чем флирт с женщинами, которых мне так и не удалось завоевать. Все этим занимаются. Я смертельно скучаю по матушке-Ирландии. Я просто не могу жить вдали от нее. Я подумываю о том, чтобы присоединиться к евреям и бороться с арабами или же с арабами бороться против евреев. Ну и дерьмо. Мне все осточертело. Кстати, я отпускаю бороду. И больше никаких женщин — я обнаружил, что я импотент, страдающий преждевременным семяизвержением.

А теперь насчет денег. Ты подло подвел меня. Ты должен понять, что мне это не по душе. И теперь я попал в зависимость от тебя. Больше писать не о чем, разве о том, что я вскоре отправляюсь в Париж. Каждую неделю я откладываю сто франков и собираюсь наконец расстаться со своей девственностью с помощью профессионалки. Наилучшие пожелания Мэрион.

Да благословит тебя Бог.

Кеннет О’Кифи, Герцог Серутанский

Придется ли мне насладиться богатством? Чтобы мне прислуживал дворецкий. И О’Кифи со своим изысканным произношением открывал бы посетителям двери. У Кеннета, вероятно, туго с деньгами. Но он выкарабкается. Работенка у него неплохая. И живет он в общем-то припеваючи. Впрочем, он это не ценит. Думаю, что климакс пришелся бы ему как раз кстати.

Август, футбольный сезон в Новой Англии. Безразличный ко всему летний ветерок ласкает траву. Мне нравится слово «энтузиазм». И нравится наблюдать, как эти людишки, преисполненные боевого духа и энтузиазма, выбегают из раздевалок, чтобы увидеть, как мяч лениво кружит над полем и попадает затем в отвратительные объятия нежного идиота, который стремительно носится по полю в этот странный безразличный летний вечер. От подобных воспоминаний я готов рыдать, стоя на коленях в этой убогой комнатушке. Я не играю в футбол, однако ностальгия по тому сухому, навевающему тоску ветру сводит меня с ума. Ох, как болит моя душа. И пышущие здоровьем девчонки. Как булки, ну хоть ешь их. Съешь меня. И бренди, ковры и машины. А что у меня сейчас? Счета. А как насчет моих прав? И когда ты доживешь до моих седин, думаю, мне будут положены льготы. Как ветерану. Однажды мне снилось, что ветераны разыскивали меня. Они прибыли в Бэттери Парк. Несколько тысяч ветеранов перебрались туда со Стейтен-Айленда. А многие приехали на метро из Бруклина. Кулаками в кожаных перчатках они колотят по огромным барабанам, высоко поднимая такие же, как у Статуи свободы, факелы. Они собираются схватить меня. Какое ужасное чувство. Наказать за мошенничество и разврат. И за то, что я не был на фронте. Я же говорю вам, болваны, я работал за столом. Человек с книгой. У них статуя Святой Девы. Умоляю вас, ведь я же самый обыкновенный парень. Ну нет, дорогой, ты — моральный урод и дегенерат. Мы, католики, ветераны войны, и мы очистим мир от таких, как ты, паршивых выродков, с помощью виселиц. Но я же говорю вам, что я богат. Нет, парень, ты лжешь. Они маршировали по Уоллстрит, постоянно приближаясь ко мне. А я развлекался с чьей— то хныкающей сестренкой в комнатушке, сплошь покрытой пятнами, оставшимися после нескончаемых вечеринок. Находят комнату, распознав мою коричневую, сделанную из огнеупорных материалов дверь среди множества других дверей. Я остановился в «Вашингтон Хайте», потому что там можно не записываться под настоящим именем. Бой барабанов слышен на Сто Двадцать Пятой улице. Пожалуйста, защитите меня. Никто не откликается. Накажут в назидание другим. Они уже на расстоянии какой-нибудь мили с плакатами «Долой дегенератов!» в руках. Но я же заверяю вас, что не дегенерирую. Господи, они к тому же с собаками. Чья-то сестренка рыдает. Господи, я обращаю ваше внимание на то, что я протестант, и вся эта чепуха меня не касается. Мы сами знаем, кто ты такой, парень. Но, господа, я же принадлежу к католической церкви. За эти слова мы тебя точно вздернем. Милосердие! Их ноги громыхают на лестнице. Отвратительно. Выламывают дверь. В комнату врывается футболист. Я из Фордхэма, парень. А там мы не даем спуску таким извращенцам, как ты. Ты совсем рехнулся, дружок? Oт страха у меня задергалась скула, а они высунули в окно флагшток и загнали меня в угол, нанося мне удары под ребра и выкручивая гениталии. А затем повесили меня. Я проснулся на разодранной в клочья простыне. Мэрион уже было подумала, что я свихнулся или мной овладела папофобия.

В крошечной комнатушке. Мне остается только улыбаться. С грохотом проносится трамвай. Бездельничаю. Беру несколько газет, мну их и мочусь в камин. А потом поджигаю их спичкой. Моя комната апельсин. Завтра я встречусь с Крис, возможно, ночью. И как бы мне хотелось оказаться в Даунсе и вдыхать запах чеснока или очутиться летним вечером на берегу Бэрроу, когда жаворонки допевают свои песни, а из воды выпрыгивает семга. Ночь прикасается ко мне своими пальцами. Тоскует жимолость. Жужжат пчелы. Мне хочется плакать.