Рыжий

— Это так.

— Ты не хочешь меня понять. Помочь мне.

— Я и сам толком всего не понимаю.

— Тебе ведь они не безразличны.

— Я привязан к Мэрион, иногда просто жить не могу без нее и дочурки, но из-за меня они обе страдают.

— А мы?

— Что мы?

— Я думаю, мы подходим друг другу.

— Ты в самом деле так думаешь?

— Да.

— И как долго мы будем подходить друг другу?

— Трудно сказать. Ты мне действительно очень нравишься.

Она остановилась и повернулась к нему.

— Я люблю тебя. Если любовь и имеет какое-то значение, то прежде всего для женщины, которой всегда сложнее. И в этом смысле я не хочу отличаться от других.

— Ты тоже мне очень нравишься.

— Давай вернемся домой.

Она нежно берет его за руку.

Они возвращаются по узеньким улочкам. Он несколько замешкался на ступеньках. В замке поворачивается ключ. Входят в маленькую, ярко освещенную комнату. Крис задергивает занавески. Себастьян наливает себе джина, поворачивается спиной к камину. Она становится на зеленый ковер и расстегивает жакет. Он рассматривает ее, девушку с длинными темными волосами. Рука, в которой он держит стакан, дрожит. Она молча стоит в самом центре комнаты и смотрит ему в глаза. Своими длинными, изящными руками она снимает через голову свитер. Складывает его и бережно кладет на постель. Заводит за спину руки. Я знаю, как ты выглядишь без бюстгальтера. Подходит, наклоняется над ним. Ты прижимаешь грудь к моему лицу. Твердый сосок оказывается у меня во рту между зубами. Ты плачешь, и слезы стекают по лицу и собираются на подбородке. Она отталкивает его лицо и прикасается к глазам кончиками пальцев. Тихонько говорит.

— Я зажгу две свечи. Итальянские ароматизированные. До сегодняшнего вечера я никак не могла решиться. Думала о тебе всю неделю. Можно я не буду отворачиваться?

— Да.

В мягком свете лучей. Ее большие темные глаза.

— Повернись-ка. Я думала ты худее. Животик, как у бизнесмена. Ты не занимаешься спортом.

— Не хочу себя утруждать.

— Помоги мне положить матрас на пол. На газеты. Ты смешной. Мы оба смешные. Странное существо мужчина. Мне как бы чего — то не хватает в том месте, и там я чувствую себя особенно обнаженной.

— Господи!

— Что с тобой?

— Порезал палец.

— Я сейчас этим займусь. Мы промоем ранку.

Она набрала воды в кастрюлю и окунула его ногу.

— Лучше?

— Намного.

— А сейчас мы ее высушим и присыпем тальком, хорошо? Мужчина и женщина вместе. Это так забавно и интересно и связано, наверное, с тем, что мы называем положительным и отрицательным. А вены у тебя голубые. Я читала где-то, что это самая гладкая часть тела, даже у женщин нет такого гладенького местечка. Ее пальцы поглаживают волоски на его ногах. Загадочно и стыдливо расстегивает юбку.

— А теперь чулки. Мне стыдно — подвязки такие некрасивые.

Она сжимает ладонями груди, чтобы в них хлынула свежая кровь; в глазах — мешанина серого сиропа с холодным белым. Подходит к нему. И говорит, что беззвучно плакала от счастья и что ей хочется потанцевать для него. Она прижала одну грудь к другой, а затем подняла руки над головой, и груди ее пришли в движение и затряслась плоть. И стала прикасаться к нему. Тела их плавно соединились, и она уже была готова и знала об этом. Подумать только, каждый день она ждала трамвай, замерзшая, измученная, изголодавшаяся по любви. Тело ее покрылось испариной. Сегодня, Себастьян, пар прачечной вырывается из моего сердца. Я готова — в лоне моем бродит сок. Милая Крис, ты преисполнена бархатистой любви, увлажняющей твои темные губы. На дороге, ведущей к собору Святого Патрика, слышится григорианский распев. Она свернула язык трубочкой и выдохнула жаркий воздух ему в ухо, и я чувствую, что теплый воздух, попавший мне в ухо, похож на пахнувший морем ветерок, который дул тогда в Америке, на Пондфилдской дороге, когда я лежал на спине, слушая музыку, доносившуюся из внутреннего дворика. Я был молод и одинок. Тебе не холодно, Себастьян? Мне нравится медленнее. Мы хорошо подходим друг к другу, и тебе не приходится то и дело покидать меня подобно исчезающему солнцу, и мое пульсирующее тело истекает золотистым светом. Мне видятся оливковые деревья и реки. О Себастьян, тысячи рек. Я подаю тебе себя, глажу тебя и подмахиваю. Потому что шея твоя, Крис, лежит у меня на сгибе локтя. Звучат колокола Господни. О Себастьян, вот сейчас, Себастьян, ты слышишь? О Боже Праведный! Сейчас, ой сейчас, обними меня крепче, о Боже, как мне жарко! Ее голова откидывается назад, а подбородок лежит на его плече. Ты кончила? Это не имеет значения, но ты такой смешной, дай мне сигарету. На их разгоряченных телах постепенно остывает пот, и они выдыхают дым, чтобы посмотреть, как он клубами поднимается к потолку.

— Смешной ты…

— Я?

— Именно ты. Что ты сейчас чувствуешь?

— Что-то хорошее.

— Например?

— Радость. Облегчение.

— Некоторые мужчины испытывают отвращение.

— Мне их жалко.

— Мне тоже. Я-то себя после этого лучше чувствую. Не могу без этого. А она, что из себя представляет?

— Мэрион?

— Да.

— Загадочная женщина, вероятно, она получает не то, что ей нужно.

— А что ей нужно?

— Я и чувство собственного достоинства. И то, и другое. Но достался ей только я. Но не следует ее винить.

— А как она выглядит, когда она…

— Занимается любовью?

— Да.

— Ей нравится. Правда, твоей фантазией она не обладает. Она очень сексуальна, но на поверхности это не очень заметно.

— Но ты этим пользуешься?

— Иногда. Нервы, впрочем, не способствуют любви.

— Сомневаюсь, что при семейной жизни возможны полноценные сексуальные отношения.

— Приливы и отливы.

— Трудно. Я всегда боялась этих отношений. Здесь щекотно? Такой гладенький. Должно быть, целовать гладкое — это инстинкт. Когда мне было пятнадцать, я думала, что кожа на сосках такая же, как на губах, и я целовала их, а когда мама стучала в ванную, то я пугалась, потому что боялась, что она спросит о том, что с ними произошло. Родители предавались любви совсем не так. В семнадцать лет я испытала шок, застав их за этим делом.

— Ради всего святого, расскажи мне, что тогда произошло.

— Я болела гриппом. По дороге в ванную я увидела их на ступеньках. Я тогда только начинала что-то в этом смыслить, но и представить себе не могла, что женщина может сидеть на мужчине. Я рассказала об этом своей подружке, и та целый месяц со мной не разговаривала.

— Милая Крис, ты такая рассудительная.

— Ваши слова — слова по-настоящему интеллигентного человека.

— Спасибо. Мне здесь хорошо. Маленькие удовольствия, маленькие радости.

— Вам много и не нужно. Разве не так?

— Совершенно справедливо, а тебе?

— Думаю, я бы хотела выйти замуж, как, впрочем, и большинство женщин.

— А потом?

— Дети. Но мне вовсе не хочется сидеть в доме за высоким забором в то время, как любимый муж будет бороться за выживание в местном отделении банка. Мне нужно испытывать от жизни определенное удовольствие. Почему ты смеешься?

Поворачивается к нему, смотрит в глаза.

— Скажи мне, ты догадывался, что я буду с тобой спать?

— Никогда об этом не думал.

— Но ты хотел?

— Сразу, как только тебя увидел.

— А я знала, что так будет. И что же ты чувствуешь сейчас, когда все произошло?

— Не знаю даже, что сказать. Мне кажется, что мы знакомы целую вечность.

— Возьми меня за руку.

— Ты сможешь кормить грудью детей. А что у тебя под мышками?

— Ни для кого на свете не собираюсь сбривать там волосы.

— Пахнет Россией.

— Смеешься надо мной?

— Вкусно, а твой пупочек?

— Англией?

— Нет, но весьма заманчиво. Если мне придется зарабатывать на жизнь трудом, я буду предсказывать будущее по пупкам.

— Забавно, что до сегодняшнего дня я была согласна возвращаться в эту ужасную комнату. Включала радио и слушала дурацкую болтовню. Готовила безвкусную еду. Ведь совсем другое дело, когда готовишь кому-то. Как это все, однако, неожиданно и интересно. Этого ждешь. И это происходит. Теперь я знаю, как ты выглядишь голый. И я уже не смогу смотреть на тебя из прачечной, потому что я буду мысленно тебя раздевать. Если подумать о половых органах мужчин, то надо признать, что одеваются они довольно странно. Мужчинам следует носить килты или гульфики.