С носом

— Ну так вот, ты оставила у нас свой бумажник.

Сложно сказать почему, но именно в этом месте все анкеты у меня смешались, как сказал бы мой сын. Что-то меня испугало; организм стал сжиматься, съеживаться, словно хотел предотвратить возможное нападение; угол зрения сузился, все тело враз обмякло, и я почувствовала, будто скукоживаюсь прямо на месте. И все-таки к этому необъяснимому страху, который вызвала Ирья своим простым заявлением, примешивалось мерцающее где-то в темных закоулках организма чувство теплоты и благодарности за то, что обо мне заботятся и беспокоятся.

В телефон же пришлось прокричать: Ирьядорогая, извинипожалуйста, а потом еще: Божемойдавайятебеперезвонюпокапокапииппиип. «Пиип-пиип» я сказала, наверное, сама, о чем, конечно, пожалела, закончив разговор.

— Что ты там копаешься? — закричал сын с другой стороны улицы. — Иди лучше посмотри на эту красавицу.

Я поплелась к нему на ватных ногах. Раскрасневшийся и гордый, сын стоял рядом с машиной, которая по всем признакам была похожа на машину. Его плечи были в аккурат на уровне крон деревьев на другом берегу залива, и все это выглядело так, словно глупо-счастливое солнце — его лицо — опускалось за горизонт, но зацепилось за кроны и теперь болталось там от нечего делать.

— Вот это она, как бы, — сказал сын, когда я подошла к машине.

— Ясно.

— Ну посмотри же, — настаивал он, хорошо хоть не заставил потрогать. — Это, конечно, не «ягуар», но хорошая машина, для своих лет, в хорошем состоянии, я сам ее чинил с приятелем одним, он разбирается в таких вещах.

Потом он стал демонстрировать детали. Но во мне было так много чего-то обволакивающе-кашеобразного, что сын очень быстро провалился в туман со своими речами и жестикуляцией автопродавца. Сначала я просто смотрела на темную воду и отражающийся в ней город, на парк Хесперия, на башню Национального музея, на макушке которой мне с восьмидесятых годов мерещится звезда, на острые углы сахарных кубиков концертного зала «Финляндия». И лишь когда одинокий красный локомотив внезапно вспорол желто-черный пейзаж своим гудком, я очнулась, поняв, что надо хотя бы сделать вид, что я смотрю на машину, ведь болтовни сына я по-прежнему не слышала, разве что совсем чуть-чуть, какое-то далекое бормотание, будто сквозь толстое одеяло, кажется, он показывал двери и замки, и одной третью уха мне удалось уловить что-то про то, что это, конечно, немного сложно. В самой машине глаз по-прежнему ничто не привлекло, разве что дверь со стороны водителя, которая была светло-зеленой, тогда как вся остальная машина — синей, однако и после этого наблюдения я довольно быстро снова унеслась вдаль от всего происходящего, в какой-то легкий мысленный пух, словно попала в маленькую комнату, наполненную чем-то очень мягким. Наконец что-то стало потихоньку из него проступать.

— Ну, что скажешь? — с воодушевлением проговорил сын, улыбнулся и хлопнул в ладоши. Я посмотрела на него. Где он только научился таким жестам? Не помню, чтобы он когда-нибудь что-то продавал.

— И все-таки она мне не нужна, — сказала я. — Ты же сам прекрасно знаешь.

И добавила еще, что подвозить меня не нужно.

— Разве ты не на больничном или что там обычно выдается? — спросил сын и включил первую передачу. Проехали вокруг Круглого дома, сын повернул не туда и теперь все никак не мог выехать обратно на Хямеентие. Старая машина, наехав на лежачего полицейского перед пешеходным переходом, задребезжала и задергалась.

— Ну, как бы да, — по-детски промямлила я. — Надо уладить одно дело.

Даже не глядя на сына, я почувствовала, как его глаза недоверчиво расширились.

Стала смотреть в боковое стекло на магазины, бары, кафе, продуктовые лавочки, деревья, кусты, собак и их выгульщиков, голубей, чаек, на все, что попадалось на глаза, а потом меня вдруг словно кто-то выдернул из этой череды. Не хотелось надолго задерживаться ни на одной мысли. На пересечении улицы Портанинкату и Второй линии дама, с трудом держащаяся на ногах, везла в детской коляске спящего мужчину по самой середине проезжей части. Голова ее подопечного свесилась на грудь, а с нижней губы к торчащей между ног бутылке пива тянулась дрожащая нить слюны. Машины гудели, трамваи сигналили, люди кричали. Водитель такси открыл окно и погрозил кулаком, почти как представитель официальной власти, но не выдержал и разразился хохотом.

— Чё, типа уже Вторая? — спросил сын на Второй линии. С материнской настойчивостью поправила речевую ошибку и сказала, что на следующем перекрестке надо повернуть налево. Он сделал, как было сказано, но слишком уж торопливо и неловко, словно пытаясь залатать прохудившееся чувство собственного достоинства, для мужчин это необычайно важно, особенно когда они из-за собственной же глупости напортачат что-нибудь за рулем. Пустые банки и бутылки с грохотом перекатывались в багажнике. По какой-то неведомой причине у меня перед глазами вдруг возникла картина танцпола в ночном клубе на пароме во время грозы.

Был совсем не час пик, но хвост из машин на Хямеентие дрыгался и извивался и напоминал что-то безумно длинное и смертельно скучное, в общем, нечто. Сложно сказать, что еще может быть таким уныло длинным — змеи, или угри, или какие-нибудь растения, если их тоже брать в расчет, и чего только не придет в голову, но потом пришлось прервать все эти размышления, так как сын снова начал говорить.

— Ну правда, мам, — сказал он. — У тебя все в порядке?

Посмотрела в его сторону. Он не смотрел на меня, сосредоточившись на управлении, ведь именно в таком сосредоточенном управлении она и нуждалась, эта колымага, руль был перекошен, а коробка передач надрывно гудела, и вообще вся езда напоминала бесконечную, неуемную икоту.

— Откуда она у тебя? — спросила я. — Эта машина?

Вместо ответа сын резко, прыжками затормозил перед очередным затором, оказалось, что две полосы перекрыты — посреди дороги зияла огромная дымящаяся яма. Не дождавшись ответа, я продолжила:

— Не очень похоже, что она в хорошем состоянии.

— Зато она моя, — сказал сын, не отрывая взгляда от ползущего перед нами микроавтобуса. — Все бумаги на мое имя, техпаспорт, страховка и что там еще, в общем, все. Была бы у тебя хорошая машина на какое-то время.

— Откуда ты ее..? — спросила я. Вопрос повис в воздухе, у меня не хватило желания долепить его до конца.

— Она была сначала у одного знакомого, — сказал сын. — Доброго знакомого, да, он о ней хорошо заботился, знакомый, о ней. О машине. Пусть она у тебя побудет, мне надо съездить кой-куда.

— Кой-куда, — повторила я ледяным голосом, не специально, так получилось. Про голос почему-то вдруг пришло в голову, что он был как со дна канавы при первых ночных заморозках, хотя что я, собственно, знаю о канавах и о том, что происходит у них на дне во время заморозков по ночам?

— Ну, просто надо съездить, — процедил сын, почти не разжимая губ, и тут же попытался сменить тему: — Так куда тебя отвезти?

— Я же ясно сказала, в Кераву.

— А там куда? Она, поди, не маленькая, эта Керава.

— А сам-то ты куда собрался? И надолго ли?

— По работе, — ответил сын одновременно и сухо, и словно вспотев. Потом он свернул с Хямеентие на Мякелянкату, так резко и, видимо, не с той полосы, что сзади стали сигналить. — Ну так, просто по делам.

— Мне об этих «просто делах» ничего не известно, — сказала я и схватилась за ручку двери. — О твоих, по крайней мере.

— Все тебе известно, — ответил сын и дернул ручку коробки передач на себя. Послышался жуткий скрежет. — Чего только не приходиться делать, чтобы с голоду не помереть.

Посмотрела на него с недоверием. Я старалась напустить на себя вид строгой матери. Пожелтевшие дома района Валлилы подпрыгивали за силуэтом сына, как будто за окном кто-то рывками растягивал фоновые декорации, хотя понятно, что прыгали не дома, а машина, или водитель, или дергался мой собственный глаз, определить было сложно, да и мое состояние тоже вдруг стало трудноопределимым. Чтобы избежать дальнейших недоразумений, я сказала или, точнее, подтвердила, что действительно, чего только не приходится делать, а затем сразу же спросила, куда мы едем, потому что, по-моему, мы ехали совсем не туда.