С носом

— Надо заправиться, — сказал сын. — У меня тут один знакомый работает в Кяпюля на заправке «Эссо», или как она там сейчас называется, по-другому вроде, не знаю, ну да ладно, так вот, он мне продает бензин подешевле. Со скидкой.

Выехали на пересечение со Стуренкату, там трамвай врезался в бок машины «скорой помощи». Огни «скорой» все еще мигали, и сложно было сказать, что там за ситуация, умирает кто-то или нет, но выяснить не удалось, так как сын вдруг на бешеной скорости стал лавировать между наводнившими перекресток машинами и, промчавшись по тротуару, вырулил на пустую улицу Мякелянкату, по которой причудливым узором стелилась дорожка из липовых и кленовых листьев, сорванных внезапным порывом ветра.

— Там была авария, — сказала я. — Надо было остановиться и посмотреть.

— Так что у тебя за работа? — спросил сын. — Может, мне стоит позвонить твоему шефу, если, конечно, таковой имеется, что это на фиг за фирма такая, где не дают больничных. Ты, вообще, понимаешь, какой у тебя сейчас вид?

Неожиданно во мне вдруг вспыхнул какой-то совершенно первобытный гнев.

— Ты, вообще, слышишь? — закричала я. — Там могли быть раненые!

— Мама, это же «скорая».

— А работники «скорой» всегда, по-твоему, выживают? В любых ситуациях, да? — съязвила я, и опять у меня это вышло гораздо жестче, чем хотелось.

— Мама, что у тебя за работа? Что у тебя с лицом?

— Откуда у тебя машина?

Так вот сидели и разговаривали, с сыном, с родным сыном, с недоверием, с сомнением в голосе, подозревая друг друга Бог знает в чем. За окном мелькнул бассейн «Мякелянринне» и идущие к нему пестрыми стайками дети, а также энергичные взрослые, правда, чаще по одиночке, потом показался интернат «Софианлехто» и роддом, последний немало значил для нас обоих, но атмосфера в машине так накалилась, что воспоминания о невероятно теплом апрельском дне того года были совсем не к месту; а потом и роддом остался позади, сменившись шелестящей желтой полосой из берез, кленов, лип и дубов, которая, в свою очередь, уступила место мокрой и угрюмой каменной стене, которую метров через двести расцветили два движущихся существа в спортивных костюмах и еще комплект человек-собака-поводок, остановившийся, чтобы справить нужду.

Сын решил повернуть направо. Поворотники не тикали, как обычно бывает в машинах, а скрипели и щелкали абсолютно неритмично и невпопад. Прежде чем свернуть к заправке, не доезжая метров пяти до поворота, сын сказал: «Извини, мам».

— И ты извини, — сказала я.

Тем самым тема была исчерпана, по крайней мере на какое-то время. Дальше мы ехали молча, потом подрулили к заправке, не к «Эссо», конечно, к другой, со сложно запоминающейся аббревиатурой. Сыну удалось заправить машину не сразу. Вначале он подъехал не с той стороны, и ему пришлось снова объезжать всю заправку; потом он заметил, что шланг не достает до бака, и машину пришлось переставлять; а в довершение всего пистолет отказался работать — из него не удалось выдавить ни капли. В конце концов сын заметил на колонке какую-то кнопку, нажал на нее и залил бензина на двенадцать евро сорок центов, сумму я увидела на табло, денег у него, похоже, не было, как, впрочем, и у меня, так что помощи от матери ждать было нечего. От этого стало больно.

Хуже всего было то, что сама я вела бы себя на заправке в сто раз нелепее. Где-то в районе сердца что-то разрывалось и похрустывало, когда я глядела на бестолковую суету и безрезультатные мыкания сына.

Сын отправился оплачивать свою скромную покупку, а я осталась сидеть в машине, как пришитая. У соседней колонки тридцатилетняя пара вздумала ругаться, похоже, из-за платежной или какой-то другой пластиковой карты. Мужчина со стрижкой ежиком стал сначала размахивать руками, а потом буквально рвать волосы на голове, те, что, вероятно, забыл сбрить, а женщина от всего сердца смеялась над этим бесконечно жалким представлением. На переднем сиденье их автомобиля в детском кресле сидел ребенок, от которого был виден только затылок да пластмассовые дужки розовых, явно очень больших солнечных очков, похожих на два больших крыла.

Я снова погрузилась в какое-то безмысленное состояние и, сама того не осознавая, достала телефон и перезвонила Ирье. Она ответила после пятого гудка. «Привет, Ирма», — сказала она, и я на миг опешила оттого, что она сохранила мой номер в своем телефоне. Смотрела, моментально позабыв все слова, в окно, стоя на заправке, где сын даже еще в очередь встать не успел, а зачем-то бродил между полками, что-то мечтательно выискивая, что именно, сказать было сложно, то ли моторное масло, то ли пиво, то ли журнал с девочками. Но потом, когда я наконец смогла выдавить из себя «привет», разговор пошел сам собой. Решила вот перезвонить, Очень хорошо, Вот, А то я уж думала, не случилось ли чего, Да почему, Ну слышно было, что что-то не так, Ну да, с сыном немного повздорили, Да, с парнями нелегко, Но теперь мы уже в Кяпюля, Где-где, В Кяпюля, А почему там, Сын обещал подбросить до Керавы, А в Кераве что, А как думаешь, Ах да, бумажник, Ну да, Значит, сын подбросит, Что, Сын подбросит, Не поняла, а, водить, конечно, умеет, Да нет, я о том, что, у тебя разве нет машины, Нет, а что, Так ты на поезде сюда на работу ездишь, Ну да, то есть на автобусе, Ах да, Но вообще-то я тут уже присмотрела одну машину.

Не знаю, с чего вдруг я эту последнюю фразу решила добавить, просто захотелось вдруг с ней согласиться или почти согласиться, хотя я сразу, конечно, поняла, проговаривая эти слова, что за такую болтовню можно потом здорово поплатиться. Но в конце концов удалось все же присобачить что-то более расплывчатое типа: ну, там видно будет.

— Надеюсь, все получится, — сказала Ирья, как будто я стояла уже на парковке и заключала сделку. Хотя, если разобраться, не так далека от правды была вся эта ситуация, в конечном-то счете.

В окно было видно, что сын отстоял очередь и теперь пробирается на улицу. Столь простое действие обернулось сложным хореографическим па: в дверях он столкнулся с мужчиной небольшого роста, с грязной мордой и в рабочем комбинезоне. Ирья в телефоне спрашивала, когда вас тогда ждать, а между тем сыну только-только удалось выбрался на свободу. Он шел к машине с довольным видом, неся в мускулистых руках два крошечных рожка мороженого.

— Пока не знаю, — сказала я вдруг, сама не понимая, откуда вдруг полезло из меня это лукавство, почему-то вдруг показалось, что надо бы потянуть эту игру, на всякий случай. — Сын собирается еще куда-то заехать по пути.

— Хорошо-хорошо, а я пока тут подежурю, — сказала Ирья. — Как приедешь, так приедешь.

Мы попрощались. Хотелось еще сказать что-то типа: приятно было поболтать, но сын уже подошел к машине и начал втискиваться в салон прямо с мороженым, точно с двумя печальными маленькими маракасами. К тому же Ирья уже сказала «пиип-пиип».

Забравшись в машину, сын протянул мне рожок и сказал, что цветов не было и поэтому он купил мороженое. Потом он помолчал, застенчиво поджав губы, и сказал наконец:

— Ну что, мир?

Я осторожно взяла мороженое большим и указательным пальцем. Это была «Королевская трубочка», такая же, как много лет назад, когда я еще баловала себя с сыном всякими вкусностями. Но почему она стала вдвое меньше прежнего? Неужели закон о здоровом питании распространился теперь и на мороженое? Но когда я стала сдирать липкую обертку с уже местами подтаявшего мороженого, то заметила значок юбилейного года в обрамлении лавровых веток на картонке, которая закрывала самый верх трубочки, и поняла, что его раздавали бесплатно, это мороженое, с помощью которого бедняга сын искал теперь со мной примирения. Но несмотря на всю несуразность и неуклюжесть этого поступка, было в нем что-то милое и приятное. Даже слезы навернулись на глаза.

Захотелось сказать, хороший мальчик у меня вырос. Но вышло почему-то только: «Хороший мальчик». Как будто собаке сказала.

Сам он, правда, ничего не заметил, мальчик, только улыбнулся как будто куда-то внутрь себя и, зажав трубочку во рту, с риском уронить ее, стал выворачивать обратно на Макелянкату. Через несколько секунд белые струйки растаявшего мороженого побежали по уголкам его рта, но, несмотря на это, ему удалось-таки протиснуться между грузовиками и автобусами, и, слегка задев островок безопасности, он вырулил на центральную полосу, по которой мы довольно скоро добрались до трассы на Туусулу. Трассы было хоть отбавляй, а вот красивого пейзажа явно недостаточно, да и разговор не клеился, мы заключили перемирие, и переругиваться стало не из-за чего. Дочавкав мороженое, сын решил срезать часть пути и проехать через Корсо. На перекрестке мне на глаза попалась крохотная старая машинка, которая закончила свои дни, врезавшись в дорожный указатель, вокруг нее ветер трепал желтую полицейскую ленту, у машины были выбиты стекла, сняты зеркала и колеса, как, впрочем, и все остальное, что только можно было унести. На покореженном синем указателе белыми буквами было написано «Алакуломяки», что буквально означало «унылая возвышенность», и все это казалось таким естественным на фоне бездождливого, но при этом какого-то водянистого и тоскливого осеннего пейзажа, что захотелось развернуться и объехать это место.