Сабля Лазо

По-разному жили Копачи. Дед Прокопа Россию от Наполеона оборонял, отец в Крымскую воевал, да и сам Прокоп Егорыч царю послужил, а после революции к атаману Семенову подался.

Вскоре, как женился, заметил Прокоп Егорыч изъян у своей жены: душой очень мягка. Одному тайком муки отсыплет, другому меру картошки нагребет, третьему завалящую одежонку подкинет. Известно, у бедняков кругом нехватки.

Прокопу Егорычу женина щедрость — поперек горла. Не для того копят-наживают, чтоб другим раздавать. Свет велик, не обошьешь, не обогреешь. Голодранцев на селе — что тараканов у нерадивой хозяйки.

Пришлось Прокопу Егорычу поучить Дарьюшку. Притихла Дарья Григорьевна, иной раз отказывать стала людям.

Правда, Смекалиным она в первую очередь помогала. Татьяна Карповна принимала и благодарила, а Платон Петрович никак привыкнуть не мог, все нутро у него выворачивало. Не нужен, говорит, нам хлеб, что на бедняцкой слезе замешан, сам как-нибудь заработаю.

Однажды в сердцах он и Дарье Григорьевне так сказал. Та посмотрела с укором, головой покачала:

— Вы ж меня, Платон Петрович, от голодной смерти спасли. Прошлым не попрекайте — не по моей воле вышло. Если хотите, не вам даю — жене вашей и сыну. Не ешьте, если брезгуете. Может, придет срок — и к вам на поклон пойду.

У Смекалина с Копачом свои счеты. Когда Платон Петрович в село переезжал, Копач первым кричал, чтоб не принимать голодранца. Приисковые люди известные: вольного духа нахватаются, орут во все горло: «Равенство! Братство! Землю им дай, свободу. Свое сними, а их одень».

Вот как Прокоп Егорыч рассуждает.

Все ж Смекалины остались в Межгорье. Платон Петрович батрачить пошел. А в революцию — первым в ее ряды встал. С той поры лютая вражда пошла у него с Копачами.

Так и воюют Копач со Смекалиным.

Можно бы Татьяне Карповне на прииск податься, да не лежит у нее сердце к Денису, брату Платона. Вернее, к жене его, Авдотье.

Верно пословица молвит: «Куда ни кинь — везде клин».

КИРЬКА — ВОР

Лежит Тимка на печке, спину заживляет. То на бок повернется, то на живот. Раньше до спины дотронуться нельзя было — огнем горела. Синяя, темнополосная, разрисована, как у окуня.

Татьяна Карповна чуть в обморок не упала, когда Тимкину спину увидела. Почему-то сразу про Копача подумала: «Его рук дело».

— Как случилось-то, Тимошенька?

— Рыбу мы с Павлинкой ловили на Шумном. Там Копач и защучил нас. Павлинку тоже иссек.

— И Павлинку? — всплескивает руками Татьяна Карповна. — За что ж он, зверь-зверюга?

— За одно дело, маманя, — шепчет Тимка. — Только ты никому не говори. Ладно?

— Кому говорить-то?

— Я батяню на Шумном видел, — Тимка приподнимается на локоть. — Жив он, маманя!

— Жив?! — вскрикивает Татьяна Карповна. — Правда ли, Тимошенька?

— Вот те крест, святая икона! — божится Тимка. — Бородищу отпустил, почище козулинской.

— Не обознался ты? — все еще не верит Татьяна Карповна. Лицо ее светлеет, морщинки разглаживаются. — Может, другой кто был?

— Не, маманя, честное слово! С ним еще один приезжал, помоложе батяни. Чернявый такой, статный, вроде бы не русский. При сабле. А сабля, маманя, из серебра и золота. Блестит, что козулинский самовар.

— Путаешь ты, сынок, — качает головой Татьяна Карповна. — Пригрезилось, видать. Жар у тебя ночью был, вот и померещилось.

— Ты слушай, маманя, — торопится Тимка. — Все, как на духу, сказываю. Молодой — тоже красный, Ершов его фамилия. Саблю ему товарищ Лазо подарил. Ну, вот, рыбачим мы с Павлинкой на Шумном. Четыре ленка поймали и одного таймешка. Есть захотели, стали костер ладить. Тут они едут. Первый-то с коня с нами здоровается. Меня будто кольнуло: батянин голос! Смотрю, верно: батяня! Кинулся к нему. А он сильный-пресильный! Как схватил, как стиснул — думал, дух из меня вон.

— Слава те, господи! — крестится Татьяна Карповна. — Увидел ты слезы мои, услышал горе мое... Про дом-то ничего не спрашивал?

— Как еще спрашивал! И про тебя, и про Дениску. Когда уезжать стали, батяня меня на коня посадил. Проехали мы с ним маленько. Я ему про тебя сказываю: и как плакала, думала, что батяню убили, и как потом не верила...

Слушает Татьяна Карповна, молитву про себя творит.

— С Копачом-то как встретились? — спрашивает.

— Когда батяня уже уехал. И мне и Павлинке досталось за то, что смолчали.

— Ах, ирод он, ирод! — Татьяна Карповна целует голову сына. — Ты, Тимошенька, лежи-отлеживайся. А я к Дарье Григорьевне сбегаю, мучицы разживусь, блинцов тебе постряпаю.

Пока она собиралась, Дарья Григорьевна сама в избу входит. Кошелку на пол ставит, на икону крестится.

Будто чуяла Дарья Григорьевна, что нечего есть Смекалиным. Муку принесла, картошки, мяса кусочек. Всего помаленьку. Татьяна Карповна возле нее суетится, не знает, куда посадить, чем потчевать.

— А я ведь только-только к тебе хотела.

— Так-то лучше вышло. — Дарья Григорьевна развязывает платок, садится на скамейку. — У нас, Татьяна Карповна, гость — в горле кость. Офицерик какой-то явился. Пьет-гуляет, и мой с ним заодно. Ты уж никому не говори, тебе только сказываю.

Тимка на печке лежит, туда-сюда головой вертит. «Офицерик-то, наверно, семеновец!»

— Много их теперь всяких, — говорит Татьяна Карповна. — Ты, Дарьюшка, хоть чайку попей. Больше нечем, сама знаешь.

— Будет вам, Татьяна Карповна. Сыта я. Как Тимоша-то, не оклемался?

— Поправляется, Дарьюшка, поправляется. — Татьяна Карповна смахивает тряпкой со стола. — Что ему? Кровь молодая, тело живучее. В одночасье поднимется.

— И Павлинка моя лежит.

— Знаю, Дарьюшка, Тимоша сказывал. Нехорошо вышло, а что делать. На все воля божья. Сейчас чаек скипит, подвигайся к столу.

— Нельзя мне, — машет Дарья Григорьевна. — Неровен час, хватятся. Пьяные, сама знаешь, какие... А мне еще в одно местечко сбегать надо.

Не успели женщины за дверь выйти, — Кирька Губан на пороге.

— Здорово, Тимка!

— Здорово, Кирька!

— Ты что, болеешь?

— Так, немножко...

— Хочешь, припарки сделаю?

— Ништо, обойдется.

— Наша бабушка от всех болезней травы знает.

— Моя маманя тоже знает.

Смотрит Кирька по сторонам, нет ли в избе еще кого. Нагибается к Тимке, шепчет доверительно:

— Слышь, Тимка, Павлинка тоже болеет.

— Знаю, мы с ней на Шумном простыли. Купались вечером, а вода как лед.

— Хорошо, что я не пошел, — радуется Кирька.