Сахалин

Несмотря на то, что у меня сидел в это время их начальник, смотритель поселений.

– Ваше высокоблагородие, простите их!
– молила квартирная хозяйка, когда виновные нашлись.
– Простите, а то они меня подожгут.

К ее просьбе присоединился и я.

– Да бросьте вы их! Ведь, действительно, сожгут дом, по миру пойдет баба.

Смотритель поселений долго настаивал на необходимости наказания.

– Невозможно! Под носом у меня смеют воровать. До чего ж это дойдет?

Но потом энергично плюнул и махнул рукой.

– А, ну их к дьяволу! Ведь, действительно, с голоду все!

Кражи, грабежи, воровство сильно развиты в округе.

Незадолго до моего приезда тут произошло четыре убийства.

Один поселенец, похороны которого я описывал, хороший, работящий, "смирный" парень, зарезал из ревности свою "сожительницу" и отравился сам.

Женщина свободного состояния отравила своего мужа, крестьянина из ссыльных, за то, что он не хотел ехать на материк, куда ехал ее "милый" из ссыльнопоселенцев.

Один поселенец зарезал сожительницу и надзирателя^[19].

Наконец, об этом упоминалось в разговоре с Резцовым, убит был зажиточный писарь из ссыльно-каторжных.

Сожительница, которая и "подвела" убийц, не сознается, но, когда я беседовал с ней один на один в карцере, где она содержится, она озлобленно ответила:

– А чего ж на них смотреть-то, на чертей? Не законный, чай? Поживет, кончит срок, да и поминай его как звали! Куда наша сестра под старость лет без гроша денется!..

И, помолчав, добавила:

– Не убивала я. А ежели б и убила, не каялась бы. Всякий о себе тоже должен подумать!

Вот вам сахалинские "нравы".

Отъезд

Пароход готов к отплытию.

По Корсаковской пристани, заваленной мешками с мукой, движется печальная процессия.

На носилках, в самодельных неуклюжих креслах, несут тяжких хирургических больных, отправляемых для операции в Александровск.

Страдальческие лица... А впереди еще путешествие по бурному Татарскому проливу...

Тут же, на пристани, разыгрывается трагедия-комедия... трагикомедия...

Агафья Золотых уезжает с Сахалина на родину и прощается со своим сожителем, ссыльнопоселенцем из немцев.

"Агафья Золотых", - это ее "бродяжеское", не настоящее имя, - попала на Сахалин добровольно.

Ее друг сердца был сослан в каторгу за подделку монеты.

Чтобы последовать за ним на каторгу, она назвалась бродягой.

Ее судили, как не помнящую родства, сослали на Сахалин, - здесь ее ждало новое горе.

Тот, ради кого она пошла на каторгу, умер.

"Агафья Золотых" открыла свое "родословие" и просила возвратить ее на родину.

А пока "ходили бумаги", - ведь есть-то что-нибудь надо!

Агафье пришлось сойтись с поселенцем, пойти в "сожительницы".

Понемногу она привыкла к сожителю, полюбила его, как вдруг приходит решение возвратить "Агафью Золотых" на родину, в Россию.

– Прощай, Карлушка!
– говорит, глотая слезы, Агафья.
– Не поминай лихом. Добром, может, не за что!

– Прощайте, Агашка!
– отвечает немец, молодой парень.

Катер отчаливает, через полчаса приходит обратно, и на пристань выходит... "Агафья Золотых".

На пароходе появление "Агафьи Золотых" произвело целую сенсацию.

– Как, Агафья Золотых? Какая Агафья Золотых? Да ведь мы в прошлом году еще увезли Агафью Золотых? Отлично помним! Из-за нее даже переписка была. Как только пришли в Одессу, Агафья Золотых, не ожидая, пока за ней явится полиция, сбежала с парохода!

Оказывается, что Агафья Золотых, не желая уезжать от человека, которого она успела полюбить, "сменялась именами" - и под ее именем уехала и гуляет себе по Руси какая-то ссыльно-каторжная^[20].

Теперь "Агафью Золотых" решительно отказываются принять на пароход.

– Да ведь это настоящая "Агафья Золотых"! Ее все здесь знают! То была какая-то ошибка!
– говорит тюремная администрация.

– А нам какое дело! Станем мы по два раза одну и ту же "Агафью Золотых" возить!

Агафью возвращают на берег.

– Ну, Карлушка, видно, судьба уж нам вместе жить, - говорит Агафья.
– Идем домой!

– Зачем же я с вами пойду, Агашка?
– рассудительно отвечает немец.
– Я буду брать себе другую бабу, Агашка!

В ожидании отъезда сожительницы, немец успел присмотреть себе другую, условился, договорился.

Агафья качает головой.

– Был ты, Карлушка, подлец, - подлецом и остался. Тфу!

– Агафья! Агафья! Куда ты? Стой!
– кричит ей кто-то из "интеллигенции".
– Садись в катер! Я попрошу капитана, может, и возьмет!

Агафья поворачивается на минутку.

– А идите вы все к черту, к дьяволу, к лешману!
– со злобой, с остервенением говорит она и идет.

Куда?

– А черт ее знает, куда!
– как говорят в таких случаях на Сахалине.

Еще раз, - в третий раз уже жизнь разбита...

Пора, однако, на пароход.

– Все готово!
– говорит... персидский принц.

Настоящий принц, которому письма с родины адресуются не иначе, как "его светлости".

Он осужден вместе с братом за убийство третьего брата.

Отбыл каторгу и теперь что-то вроде надзирателя над ссыльными.

Он распоряжается на пристани, очень строг и говорит с каторжными тоном человека, который привык приказывать.

– Алексеев, подавай катер! Пожалуйте, барин!
– помогает бывший принц сойти с пристани.

Последняя баржа, принимающая остатки груза, готова отойти от парохода.

– Так не забижают, говорили, надзиратели-то?
– кричит с борта один из наших арестантов, - из тех, которых мы везем.

– Куды им!
– хвастливо отвечает с баржи старый, "здешний" каторжанин.

Баржа отплывает.

Гремят якорные цепи. С мостика слышны звонки телеграфа. Раздается команда.

– Право руля!