Саламанка
Шрифт:
Через несколько лет в целях обороны еще одной твердыни был создан орден Калатравы, где наряду с рыцарями (исп. caballeros) сражались братья-клирики (исп. freyles clerigos). Проповедники селились отдельно и жили скромно, в отличие от воинов, занимая небольшие кельи, в данном случае называвшиеся конвентами. Кастильские короли щедро одаривали орден, награждая магистров землей, а наиболее усердных кавалеров титулами и придворными должностями. Накопленные за долгое время финансовые средства вместе с недвижимостью значительно превышали состояние других испанских военно-монашеских орденов. Однако богатство было заслуженной наградой, ведь именно братья Калатравы внесли наиболее весомый вклад в успех Реконкисты. Защищая границы христианских государств, орденское воинство участвовало в походах, осадах и штурмах мусульманских крепостей, кавалерия братства считалась непобедимой.
Едва закончилась освободительная война, мощь Калатравы стала внушать королям тревогу: силой оружия поддерживая заговорщиков, рыцари не боялись выступать против центральной власти.
В 1489 году папа римский внял уверениям Изабеллы, и звание руководителей ордена досталось Католическим королям. Братья весьма неохотно приняли их как вечных правителей Калатравы, но такой компромисс был единственной возможностью продолжить существование. Под эгидой испанской короны орден если не прозябал, то постепенно утрачивал влияние, а с приходом французов и вовсе был упразднен вместе с другими духовно-рыцарскими союзами. Монахам пришлось покинуть прекрасное здание колледжа, возведенное по проекту Хоакина Чурригеры. Весной 1874 года король возвратился в Испанию и вернул многим из них права, но время ушло, и братство Калатравы уже не интересовало никого, кроме историков.
Коварные Католические короли сумели завладеть еще одним орденом – Сантьяго де Эспада, члены которого с XIII века служили апостолу Иакову. Последнее слово в названии указывает на крест в виде меча (от исп. espada – «меч»), ставшего главным знаком орденской символики. В состав ордена Сантьяго, наряду с кавалерами, входили духовные лица. Во главе организации стояли магистры, избираемые влиятельными рыцарями. На попечении братства находились постоялые дворы для паломников и больных. Его немалые владения включали в себя часть земель центральной Кастилии, причем некоторые участки находились вблизи Саламанки. Воинское отделение ордена принимало активное участие в Реконкисте, а после ее завершения включилось
Во времена Фердинанда и Изабеллы рыцари-монахи слишком явно противопоставляли свой союз королевской власти, чем навлекли на себя монарший гнев. В 1499 году, вскоре после смерти магистра Альфонса де Карденаса, полномочия по управлению орденом навсегда перешли к испанским королям.
Наряду с проблемой численности духовенства, в Испании остро стоял вопрос его богатства. В отличие от королевских владений собственность монастырей возрастала невзирая на политические катаклизмы. К XVII веку земельное наследство Средних веков, и без того составлявшее изрядную долю испанских земель, пополнилось участками, купленными у крестьян, подаренными богатыми поклонниками и богоугодными заведениями. Последние создавались зажиточными, но не родовитыми семьями, желавшими обеспечить своим детям-монахам доходы с этих земель. Немалое богатство поступало по завещаниям или в качестве вклада знатных девиц, по тем или иным причинам посвящавших себя Богу.
В официальных документах об имуществе церкви умалчивалось, однако есть основания полагать, что ей принадлежала треть всех земельных богатств Испании. Иностранные путешественники, проезжая мимо небольшого грязного городка, изумлялись великолепию тамошней церкви, где, как в соборе европейской столицы, сияли золоченые рамы икон, стены и мебель покрывала бесценная резьба, переливались драгоценные камни на ковчегах, а падре даже по будням возвышался на кафедре в парчовом облачении. Восхищаясь золотыми крестами, чашами, дароносицами, приобретенными за счет голодных прихожан, некоторые из них скрыто выражали зависть: «Можно лишь удивляться роскоши этой нации, елейной, блестящей внешне, дорожащей честью, раздающей щедрую милостыню направо и налево, приверженной делу церкви для того, чтобы не отдавать ей ничего своего». Истовая преданность Богу и католической вере действительно была выгодна духовенству, которому фанатизм народа обеспечивал безбедную жизнь и уважение: «В этой стране священники чувствуют себя лучше всех, им всюду рады, везде они желанные гости».
Немногим отличаясь от других городов Испании, Саламанка располагала большим количеством обителей, не просто богатых, а кичащихся своей роскошью. Со стороны казалось, что монастыри строятся, разрастаются и приобретают имущество для того, чтобы одержать победу в соревновании друг с другом. Каждый их них старался выделиться чем-то выдающимся, будь то предмет, здание или нечто не относящееся к материальному миру. Саламанкская обитель Святой Изабеллы отличалась своей церковью, в отделке которой можно было заметить мавританские черты. Церковь монастыря Санто-Спиритус напоминала собор, поскольку имела похожий фасад в стиле платереско.Служители храма из монастыря августинцев гордились тем, что каждый день видели старинную композицию «Непорочное зачатие». Члены августинского ордена – последнего большого союза нищенствующих братьев – больше занимались спасением душ, чем научными или церковными делами. В XVI веке братство процветало, занимая около 2000 мужских и 300 женских монастырей, многие из которых находились в Испании, а один – в Саламанке.
Сестры-урсулинки нашли себе пристанище рядом с парком святого Франциска. Основатель монастыря, архиепископ Фонсека, по традиции был похоронен в церкви. Его монументальная гробница выполнена из белого алебастра и щедро украшена скульптурой. Начатый в 1533 году и завершенный через несколько десятилетий монастырь Лас Дуэньяс выделялся удивительно красивой крытой галереей клуатра, оформленной в стиле зрелого Ренессанса. На ее верхнем ярусе по всему периметру до сих пор сохранились скульптурные изображения фантастических существ: полуослы-полудраконы, козлиные морды с ехидными ухмылками, корчащиеся от боли крылатые чудовища.
Оборотной стороной богатства испанской церкви стало падение нравов, касавшееся монашества в той же степени, что и светской части населения. Приток в ряды духовенства людей без призвания объяснялся крайне низким уровнем нравственности среди них.
К сожалению, власть Бога или Святой Девы не распространялась на бурный испанский темперамент, поэтому только в этой стране священники могли открыто сожительствовать с конкубинами (невенчанная жена из низшего сословия) и даже иметь детей.
Церковь Санто-Спиритус. Гравюра, XIX век
Женские монастыри служили прибежищем для знатных дам, которые, оставшись без мужа, проводили старость в окружении духовных сестер. Девицы благородного происхождения попадали в кельи по желанию семьи, не желавшей позорить себя незамужней дочерью. Случалось, что знатный сеньор, не сумев собрать приданое для младших дочерей, выдавал замуж только старшую, а остальных помещал в монастырь. Впрочем, в таких случаях настоятели добивались хорошего содержания, достаточного для того, чтобы скромная жизнь не вынудила затворницу ступить на путь порока. Платонический роман с красивым кавалером таковым не считался, поэтому юные монахини редко сохраняли верность небесному жениху.
Женские монастыри Калатрава и Сантьяго трудно было назвать обителями чистоты и покоя. В них принимали только дворянок, и обитательницы, конечно, не желали отказываться от привычной с детства роскоши. Посетители обоих полов входили сюда свободно, толпились в приемных, веселились на праздниках, принимали участие в спектаклях и диспутах, темы которых шокировали почтенных горожанок, например, «Предвкушение и обладание как ценности любви».
После обеденных молитв наступало время тех, кого увлекала игра под названием «ухаживание за монашками» (исп. galanteo de monjas) – явление, о котором многократно упоминалось в испанской литературе. Кавалер, или как его называли сатирики, «ухажер за решеткой», выбирал красавицу, по его мнению, томившуюся за высокой оградой. Ее светлый образ напоминал юноше о рыцарских временах, когда каждый уважающий себя испанец поклонялся Прекрасной Даме. Фланируя по вечерам вокруг монастыря, он демонстрировал страсть жестами или томными взглядам, стараясь увидеть девушку хотя бы издалека, высматривая ее на хорах, за узорчатой решеткой окна.
Кавалер посвящал своей монахине стихи, свои либо написанные на заказ, исполняя их лично или при помощи наемного певца, получавшего за такие серенады двойную плату. Самые настойчивые добивались свидания, сначала в приемной избранницы, а затем и в укромном уголке, например в ее келье. Покрыв голову черной накидкой, молодые особы с готовностью предавались любовной игре, тем более что монахине иметь поклонника не запрещали ни общественная мораль, ни мать-настоятельница.
Тем не менее невинные удовольствия часто переходили в серьезные происшествия, о чем особенно часто сообщалось в прессе золотого века. Если верить высказываниям отца Барьонуэво, опубликовавшего свои заметки в 1655 году, «один старый францисканец похитил из монастыря Святой Клары миловидную монашку, которой едва исполнилось 20 лет. Другой монах, из общины кармелитов, считался неплохим проповедником, пока не оскорбил прелата, а тот велел запереть хулигана в подвале. Бежав из-под стражи, он укрылся в горах, собрал шайку и теперь собирает милостыню с помощью мушкета».
Шумиха, время от времени поднимавшаяся после таких случаев, вынудила Филиппа IV подготовить указ, запрещавший любые отношения между монахами разных полов, а также слишком близкое общение их со светскими лицами. Однако запрет остался на бумаге, монарх так и не решился обнародовать сей документ, забыв о нем по настоянию духовенства, убежденного в том, что монахи тоже люди и должны существовать в человеческих условиях. Терпимость к нарушению обетов удивляла передовых деятелей той эпохи, например Хуана де Кабреру, который называл испанских монахов «развратниками, лентяями, потенциальными бродягами и честолюбцами, готовыми в любой момент нарушить религиозное согласие».
Однако подобная оценка была слишком категоричной, ведь монастыри, будучи опорой государству, в отличие от него заботились о людях. Призыв к раздаче милостыни побуждал богатых испанцев завещать определенную часть своего состояния беднякам. Вечный покой обещали братья основателям приютов и бесплатных больниц. Благодаря участию монахинь подброшенные младенцы не умирали на мостовых, обретая кров и родителей. Не в королевской канцелярии, а в монастырях собирались деньги для выкупа пленных солдат – именно так был освобожден из турецкого плена великий испанский писатель Мигель Сервантес де Сааведра.
Знаменитый монастырский суп спасал бездомных и нищих от голодной смерти. В саламанкской обители Мадригаль де лас Альтас-торрес каждый день в полдень под звон колокола, созывавшего людей к молитве, монахи выходили из распахнутых ворот, с огромным котлом супа и корзиной хлеба. Тотчас навстречу им устремлялась толпа бедняков, среди которых были профессиональные попрошайки, горожане, оставшиеся без работы, калеки, отставные солдаты, изголодавшиеся студенты. Для многих из них монастырский паек был единственной трапезой за весь день.
Несмотря на резкую критику, черное и белое духовенство играло важную роль в испанском обществе. То, что инквизиция позволяла публиковать сатирические произведения, где священники и монахи представали далеко не в лучшем виде, заставляло задуматься о серьезности обвинений. Нападки писателей, как правило, не воспринимались буквально, ведь пресса рассматривала исключительные, самые скандальные ситуации. Привлекая внимание, похищения и ссоры все же не противоречили принципам католицизма. Кроме того, они соответствовали морали эпохи, являясь характерной чертой времени, когда прочность веры не могли поколебать отдельные особы, подверженные слабостям, как и весь человеческий род.Дворцы и хибары идальго
На закате рыцарской эпохи испанские добродетели нашли идеальное выражение в общественном типе под названием «идальго» (исп. hidalgo), который стал настоящем символом испанского Возрождения. Волей судьбы оказавшись на низшем уровне дворянства, он, казалось, существовал для того, чтобы напоминать о рыцарской чести и доводить это понятие до идеала. В отличие от грандов, стоявших на самом верху социальной лестницы, идальго не имели огромных владений и вассалов, не претендовали на высокие посты просто потому, что презирали карьеризм. Они не вмешивались в дворцовые интриги, не искали благосклонности короля, и следовательно, не были связаны компромиссами. Главным их богатством являлась репутация, и заботы о ней затмевали хлопоты о доме, одежде, и даже хлебе насущном.
Улица в аристократическом квартале Саламанки. Гравюра, XIX век
Благородный идальго получал честь в наследство от предков, сражавшихся за веру. В отсутствие мавров сражаться на родине было не с кем, и ему приходилось искать врага в Америке, вставая под знамена Эрнана Кортеса, или в Нидерландах, записываясь в полки ветеранов герцога Альба. Однако многие все же оставались в Испании, женились, заводили детей, которым передавали жалованные грамоты (исп. executoria), обычно хранившиеся в обитых железом кожаных
сундуках. Написанные на пергаменте, украшенные множеством гербов, эти документы подтверждали статус и, помимо уважения, гарантировали освобождение от налогов, право избежать долговой тюрьмы, а в случае смертного приговора позволяли взойти на плаху, избежав позора виселицы.Идальго трепетно охраняли внешние атрибуты, которые в глазах окружающих свидетельствовали об их статусе и, независимо от материального положения, утверждали превосходство над низшими сословиями, то есть крестьянами, ремесленниками, купцами, даже самыми богатыми. Испанцы презирали ремесло, но работа на земле не считалась унизительной и потому вполне подходила рыцарю, лишенному войны. Впрочем, большинство из них пользовалось трудом наемных землепашцев. Наследуемые участки, как правило, не отличались большими размерами, зато приносили скромный доход. Трудности в повседневной жизни могли сравниться с тяготами военных походов, и преодолевать их означало то же самое, что бороться с врагом на поле боя.
Типичный идальго владел маленькой усадьбой, обитая в доме, единственным украшением которого служил фамильный герб. Вырезанный на камне и помещенный на видное место – над входом в дом – он рекомендовал хозяина жилища более убедительно, чем ветхие пергаменты. Более традиционный тип идальго описан не лучшим представителем этого класса Эстебанильо Гонсалесом, с легкостью сменившим шпагу на перо сатирика. Рассказывая о предках, этот не слишком благородный рыцарь прежде вспоминал отца, «которого постигло несчастье, коснувшееся всех его детей как наследие первородного греха. Он был идальго – все равно, что поэт, поскольку в этом положении почти нет шансов избежать вечной бедности и ее верного спутника голода. Его жалованная грамота никогда не доставалась из сундука; никому не приходило в голову тронуть старый измятый пергамент, чтобы не запачкать потрепанную ленточку; даже мыши ее не грызли, опасаясь погибнуть из-за чистоты».
Возвышенный голод идальго, как говорил Сервантес, мучил всех, кто отказавшись от земли, приходил в город, в надежде отыскать средства к достойному существованию.
Немногим из горделивых бродяг удавалось поступить на службу к знатным сеньорам или стать защитником богатой дамы, за которой полагалось ходить повсюду. Большинство же доводило себя до крайней нищеты, поскольку, не желая работать, перебивалось милостыней, а порой выживало благодаря воровству слуги, наличие которого для идальго было обязательным.
Так, герой популярного романа «Лазарильо из Тормеса» с отменным аппетитом поедал украденные корки, после трапезы непременно вспоминая о чести. Этот литературный портрет вобрал в себя черты всех, о ком упоминал епископ Саламанки, обратившийся к королю с жалобой на «бедных людей, рожденных благородными, чистой дворянской крови, которые приехали из дальних краев и разместились в монастырях и по домам, принадлежащим церкви. Пребывая в глубокой нищете, они бредут неизвестно куда, ходят босые, в лохмотьях, иногда спят на улице, с большим риском для здоровья и жизни». Далее святой отец высказывал мысль о самом явлении, жалея бедных идальго, покидающих родные края для того, чтобы скрыть нищету.
Идальго обладали обостренным чувством чести, лишенным, к сожалению, как моральной, так и материальной основы. Неписаные правила позволяли, например, не снимать шляпу перед вельможей, хотя делать сие полагалось не откровенно, а с уловкой. Например, завидев нежеланного богача, идальго входил в первую попавшуюся лавку, якобы по делу. Шпага и пожелтевший пергамент, которые он не согласился бы поменять на все золото мира, являлись всего лишь символами ранга. Их обладатель, лишенный состояния и власти, постоянно твердил о каких-то подвигах, но в действительности не мог похвалиться благородными поступками, которые в идеале требовались от носителя этого звания.
В других странах нечто похожее на идальгизм оставалось уделом небольшой части дворянства, но в Испании это явление стало настоящей болезнью общества. В то время как местные сатирики находили в нем богатый материал для своих произведений, иностранцы называли его основной причиной экономического упадка страны. Столь категоричные заявления были близки к истине. В самом деле, излишняя забота о благородстве отвлекала людей от производительной деятельности, и без того презираемой испанцами. Презрением к физическому труду отличались и ремесленники, хотя им работа обеспечивала если не богатое, то сытое существование. Однажды посетивший Саламанку француз Б. Жоли заметил, что «они, не имея иного способа заработать на жизнь, исполняют свою работу небрежно. Хозяин мастерской, большую часть времени просидев с высокомерным видом у станка, уже в полдень закрывает свое заведение, пристегивает шпагу и оправляется на бульвар, гуляя до тех пор, пока не потратит все заработанные перед тем деньги. Пустой карман заставляет его вернуться к работе, но только лишь для того, чтобы создать видимость благополучия».
В связи с ростом числа обнищавших собратьев руководители ордена Сантьяго разрешили своим членам заниматься коммерцией. Поначалу это касалось банковских сделок, а затем в уставе появился пункт о розничной торговле, которой до XVII века занимались в основном евреи. Последние в свою очередь старались проникнуть в уважаемый класс с помощью грамот, причем купленных, а не жалованных, как в былые времена, за особые заслуги. Не имея возможности получить дворянский титул, каждый разбогатевший торговец приобретал документ, позволявший использовать в отношении себя слово «господин» (исп. don), придававшее имени оттенок аристократичности. В период Реконкисты на него не могли претендовать даже идальго. Тогда подобным образом обращались к принцам и герцогам, а в пору царствования внуков Фердинанда и Изабеллы доном Педро мог именоваться удачливый лавочник, которому деньги помогали взбираться по социальной лестнице.
Возможно, именно так разбогател владелец Каса де лас Кончас (от исп. Casa de las Conchas – «Дом раковин»), украшающего Саламанку с конца XV века. О его первом владельце известно лишь то, что он был рыцарем ордена Сантьяго. Раковина считалась символом этого союза: однажды использованная в архитектуре, она привлекла внимание, со временем став самой популярной деталью в светском зодчестве Испании. Украшенный раковинами фасад выглядит сплошным ковром, накинутым на стену здания.
Немного позже похожий дом построил для себя Иньиго Лопес де Мендоса, герцог Инфантадо. Подобно всем идальго, этот представитель знатной кастильской фамилии владел жалованной грамотой, но, в отличие от своих обедневших собратьев, проводил жизнь при дворе, где занимал должности, приличествующие званию идальго, высокому происхождению и огромному богатству. Большая часть его имений находилась в северной части Кастилии. Герцог устроил жизнь с великолепием, соответствующим высокому положению. Сам он являл собой образец кастильского идальго: блестящее образование и любовь к искусству сочетались в нем с непомерной гордостью, широкий кругозор и интерес к чтению дополнялись страстью к рыцарским забавам. По свидетельству современников, у него были «лучшая в Кастилии библиотека и лучший в Испании конезавод». Ценную особу Инфантадо охранял отряд из 200 человек, но при желании герцог мог увеличить войско до 30 тысяч. В торжественных случаях он выезжал в окружении свиты, состоявшей из приближенных и родственников, представлявших самые знатные семейства. За герцогом следовало более полусотни пажей в атласных и расшитых золотом одеждах – своеобразной униформе служителей дома Мендоса. Входившие в свиту аристократы ехали верхом в сопровождении нескольких тысяч оруженосцев, одетых так же великолепно, как и хозяева. Невероятно дорогие чепраки на лошадях были, кроме того, украшены золотом и драгоценными камнями. Женщины, которым посчастливилось стать гостьями герцога, на прощание получали от него в подарок бриллианты, кружева и другие не менее дорогостоящие предметы женского туалета.
Дворец Инфантадо во многом отражал характер владельца. Единственной классической деталью в нем являлись гладкие колонны в обрамлении портала. Восточную роскошь зданию придавали сталактитовый карниз, несимметрично расположенные окна, сдвинутый влево портал. На верхнем этаже имелась лоджия со стрельчатыми арками и крошечные мавританские балконы с ограждениями в виде решеток. С позолоченного потолка главного зала тяжелым каскадом свисали сталактиты. Внутренний двор был обнесен галереями: беспокойный ритм их орнаментов определялся расположением геральдических львов и драконов, символизировавших род Мендоса.
Строительство похожего Дома раковин в Саламанке началось в благополучном 1493 году и тогда же престижный квартал города пополнился Дворцом Абарки. Ныне в этом элегантном здании находится Музей изящных искусств Саламанки, попасть в который можно пройдя через уютный патио. Постоянная экспозиция галереи составлена из произведений религиозного и светского содержания, а также археологических находок. На первом этаже размещается коллекция картин испанских и голландских примитивистов XV-XVI веков. Здесь же можно увидеть великолепные пейзажи великих фламандцев. Небольшой зал второго этажа занимают полотна местного художника Антонио Алонсо Вильямора, автора знаменитой «Проповеди святого Висенте Феррера» – реалистичного портрета саламанкского общества XVII века.
В 1539 году, почти одновременно с Дворцом Абарки, город украсило жилище герцогов Монтеррей, вставшее в ряд других благородных домов Саламанки. Его своеобразный, сдержанный по декору фасад можно представить образцом высокого платереско, который так любил создатель здания, архитектор Родриго Хиль де Онтаньон. Мотив оформления первых двух этажей развивается в спокойных горизонталях гладких стен. Каждый уровень завершается карнизом с узкой каймой орнамента. Третий этаж украшает лоджия с полукруглыми, а не подковообразными, как в Доме раковин, арками. Живописного вида решетка проходит по верху самого здания и продолжается на башнях: резной камень усиливает игру света и тени, сближая дворец с мавританскими постройками.
Несмотря на внешнюю эффектность, дворцы испанских грандов начала XVI века еще не достигли величавой простоты итальянских палаццо. Обилие узоров в духе Возрождения несколько противоречило конструкции, которая по-прежнему оставалась мавританской или готической. Трактовка ордеров была чисто декоративной, а оформление в целом – излишне вычурным и в определенной мере стандартным.
Один из благородных домов Саламанки уже давно именуется Дворцом мертвых, или по-испански Каса де лас Муэртос, из-за фасада, украшенного каменными головами мертвецов. Обитаемый в XVI веке, впоследствии он долго пустовал: считалось, что в нем поселился дьявол, который избавлялся от всех земных обитателей дома. Видимо, сатана заодно избавлялся и от населения города, ведь, согласно переписи, в 1769 году оно составляло всего 15 319 человек. К счастью, качественный состав Саламанки остался прежним. Среди студентов, профессоров и других просвещенных граждан несколько выделялись герцоги Альба из рода истинных идальго, сумевшие прославиться и пером, и шпагой. Самый именитый представитель фамилии, Фернандо Альварес де Толедо, третий герцог Альба, происходил из старинного кастильского рода, само название которого вызывает в памяти события из испанской истории. Он лишился отца и воспитывался дедом, покорителем Наварры. Под руководством главы семьи Альба быстро освоил военное искусство и уже 16-летним юношей принимал участие в походах Карла V. Успехи развили страсть к военной жизни: он служил под знаменами коннетабля Веласко, а после удачного штурма крепости Фонтерабия был назначен ее губернатором. Унаследовав от деда обширные владения и почетный титул Толедский, юный герцог был настоящим испанцем: выказывая надменный характер, он никогда не унижался до хитрости, открывавшей путь к высоким должностям при дворе. По уверениям современников, именно к нему обратился император, потерпев неудачу при осаде крепости Мец, сказав, что «счастье как развратная женщина, ласкает лишь молодых».