Саламанка

Примерно так был принят осенью 1567 года в Саламанке кармелит Хуан де Иенес, взявший себе имя Христа и прославившийся своими вдохновенными стихами. Братья-монахи называли его маленьким Сенекой за рост (он едва доходил до плеча даже невысоким женщинам), звонкий голос, но главное – высокий лоб, крутой, как у античного мудреца. По словам очевидцев, «его ясные, усталые глаза светились умом, а в кроткой улыбке сквозила тайна». В Саламанкском университете Хуан освоил полный курс богословских наук, которые пригодились ему в деле реформирования церкви. Став лиценциатом, он поступил в монастырь Новый Кармель, расположенный рядом с обителью кармелиток, где управляла Тереза Авильская. Женщина-философ и молодой выпускник университета работали вместе до того, как подозрения недовольных изменением порядков привели одного из них к аресту. Брат Хуан провел в заточении около 9 месяцев. Питаясь только хлебом, испытывая унизительные допросы и пытки, он открыл в себе поэтический дар. В одиночной камере были написаны романсы и стихи о любви, небольшие поэмы религиозного содержания, лучшей из которых впоследствии стала считаться «Духовная песнь». После освобождения он взял себе имя Иоанна Крестителя (по-испански де ла Крус), основал еще одну обитель кармелитов, где поселился с двумя братьями, продолжая деятельность на благо католицизма и национальной литературы. Идеи Хуана де ла Круса вдохновляли не одно поколение монахов, а рукописи, пополнив библиотеку Саламанки, напоминали о том, что горячие, исполненные чистоты и света строки могут рождаться даже в застенках.

Книжные собрания университетов вначале почти не отличались от тех, которые издавна существовали в монастырях и приходских школах. По убеждению Фомы Аквинского, «хранилище книг является истинной сокровищницей обители. Без нее монахи будут ощущать себя голодными, даже если в их кухне наполнены котлы, столы ломятся от яств, в речках плещется рыба. Монастырь в отсутствие рукописей подобен плащу без другой одежды, саду без цветов, кошельку без денег, лозе без винограда, суду без часовых…». Библиотечные правила того времени позволяли выдавать книги на дом, но в каталогах имелись специальные рубрики, где отмечались труды, ознакомиться с которыми можно было лишь в стенах монастыря. Особо ценные издания, как и те, которые считались опасными с точки зрения морали, разумеется, были доступны не всем читателям.

В университетских библиотеках гораздо чаще, чем в монастырских, встречалась светская литература. Научные трактаты, поэтические сборники, путевые заметки, труды преследуемых церковью авторов могли повлиять, хотя и косвенно, на репутацию католической церкви, а потому выдавались на руки с большой неохотой. Правилами предусматривались ограничения в выдаче «книг, учения которых осуждены. Писания, опасные для чтения, должны доверяться только профессорам богословия. Однако те обязаны воздерживаться от них, если потребности аргументации или спора не заставляют его прибегать к ним. Сам профессор не может читать их из-за чистого любопытства, чтобы яд не проник в него». Правила некоторых библиотек запрещали выдачу рукописных изданий на дом, «чтобы никому не вздумалось подменить одну рукопись другой, того же вида, но меньшей ценности». Невероятно дорогие, переписанные на пергаменте книги приковывались цепями к полкам или ножкам стола главного библиотекаря. «Бери книгу с таким же благоговением, – наставлял Аквинский читателей, – как Симеон-праведник взял на руки младенца Христа». В Испании обычай приковывать книги сохранялся до ХVII века, когда в Европе действовало более 60 университетских библиотек. Первым по времени основания было книгохранилище в Болонье, созданное вместе с учебным заведением. Через 200 лет не менее значительная библиотека открылась в Саламанке, где так же, как и в других высших школах, разрешалась книжная торговля и работали мастерские по переписыванию книг – скриптории.

Диего Веласкес. Портрет Гаспара Гусмана де Оливареса, 1625

Основными посетителями читальных залов являлись профессора и студенты, однако посмотреть на огромные шкафы и длинные дубовые столы, занятые людьми в мантиях, не возбранялось никому. В библиотеки время от времени приходили крестьяне с женами. По словам очевидцев таких экскурсий, «они шумели, охали, топали ногами, поскольку не могли понять, зачем все это нужно». Собрание Саламанкской библиотеки состояло преимущественно из трудов по теологии, истории, медицине и точным наукам. Одним из важных источников пополнения фондов служили дары; коллекционеры завещали университету свои книги или отдавали их еще при жизни, рискуя навсегда проститься с частью своего собрания. Вечная проблема надругательства над библиотечными книгами существовала и в Саламанке, где хранители фондов не были оригинальными в попытке решить ее с помощью назиданий. Автор одной из средневековых публикаций сетует на «школяров, которые настолько изгаживают книги, что лучше б повязали уж себе сапожный фартук и вытирали руки об него, а не о рукописи, расстилая и разглаживая их. А если приглянется им какое-нибудь место в книге, отчеркивают его грязным ногтем. Соломой пользуются для закладок. И над открытой книгой не стыдятся грызть сыр и фрукты, размахивать наполненным стаканом. А если под рукой нет сумки, объедки оставляют в книгах. На книги опираются локтями и смятые тем листы разглаживают, сворачивая их в трубку вдоль и поперек, нанося книгам неимоверный ущерб. И прежде прочих из библиотек следовало бы гнать взашей тех, которые, упражняясь в рисовании, марают поля каракулями – причудливыми буковками и мордами животных».

В Средние века, чтобы уберечь книгу от порчи и пропажи, библиотекари писали на ней страшные угрозы: «Если ты украдешь или осмелишься продать книгу, ждет тебя страшный гнев божий. Ты попадешь в ад, будешь жевать и выплевывать свой язык, раскаленный как железо. Изо рта у тебя будут выскакивать жабы, не давая прохода истинной пище».Заметные изменения в деятельности библиотек произошли в эпоху Возрождения. Обедневшие монастырские хранилища и скриптории перешли в собственность города, постоянно учреждались новые университетские библиотеки. Сами здания строились в центре населенных пунктов, привлекая внимание красотой своих фасадов, в оформлении которых участвовали лучшие зодчие и художники. Примерно с XVII века в читальные залы допускались не только духовные лица, монахи, ученые, студенты, но люди, далекие от науки, например мореплаватели, купцы, ремесленники, стремившиеся к знаниям так же сильно, как и бедные студенты.

Большие и малые

Университет в Саламанке был одним из немногих учебных заведений Испании, где царил демократический дух, к сожалению, касавшийся лишь преподавания. В отношении организации он постепенно утрачивал средневековые принципы, которые обеспечивали равные права всем учащимся. Одинаковые привилегии вкупе с возможностью влиять на подбор преподавательского состава не исключали неравенства среди студентов, обусловленного различным социальным положением.

Считаясь членом студенческого братства, потомок родовитой знати не голодал и жил в собственном доме, снятом за большие деньги либо купленном на время учебы. В хрониках университета самым значительным событием 1601 года назван приезд Гаспара Гусмана де Оливареса. Кортеж novato составляли 8 пажей, 3 камердинера, гувернер, воспитатель, 4 лакея, несколько поваров, конюх, многочисленный штат слуг. Еще не избранный ректором, юный аристократ приезжал на занятия верхом, что в Испании, привыкшей к мулам и пешим прогулкам, считалось верхом благополучия. Высокородный студент редко появлялся на улицах без свиты, проводившей часы в ожидании господина с лекций, вечеринок, службы в храме.

Места на деревянных скамьях аудиторий занимали не только дворяне и дети богатых негоциантов. В основной своей массе испанское студенчество происходило из средних слоев общества: лавочников, ремесленников, врачей, юристов, городских учителей. Горожане со скромным достатком обрекали себя на жертву, стараясь оплатить учебу сына, чтобы тот, получив степень, помог семье преодолеть нищету. В средневековой Европе лишь образование давало шанс талантливому, но небогатому и незнатному человеку подняться по социальной лестнице. Образованный простолюдин пользовался не меньшим уважением, чем идальго. Получив дворянство вместе с ученой степенью, он мог претендовать на должность в alma mater, имел возможность получить приход или представлять городскую власть в качестве адвоката.

Портал малого колледжа. Гравюра, XIX век

В начале XV века архиепископ Толедский высказал мысль о создании колледжей для неимущих студентов и вскоре воплотил эту идею в жизнь, назвав своеобразное студенческое общежитие в честь святого Варфоломея. Позже на территории университета появилось еще несколько подобных учреждений, и первый стал именоваться большим (лат. colegio mayor), а другие – малыми (лат. colegio menores). Первые строились и существовали на средства монашеских орденов, поэтому порядки в них определялись уставом данного братства. Впрочем, благодетели не намеревались пополнять свои ряды за счет выпускников. Главной целью была забота о ближнем, старание дать способному юноше возможность развивать талант, не думая о еде, одежде и крыше над головой.

Со временем большие колледжи стали менять характер; сохранив дух религиозности, они становились все более аристократическими, в основном из-за особой системы подбора стипендиатов. Счастливчика, учебу которого брался оплачивать монастырь, все чаще выбирали из тех, кто имел хотя бы отдаленное отношение к университету, например если тот приходился родственником профессору. Получив образование, знатные выпускники Саламанки начинали борьбу за достойное место в церковном или государственном аппарате, зачастую опираясь на поддержку однокашников. Самые влиятельные «бывшие» являлись своего рода агентами. Они защищали интересы «своих» при распределении должностей, а в обмен на услугу пристраивали в colegio mayores родственников и протеже.

В рамках университетской жизни обитатели колледжа образовывали собственный круг. Все они выделялись отнюдь не скромной одеждой: накрахмаленные сорочки, чистые плащи, щегольские шапочки, превосходно сшитые плащи из тонкого сукна, бархата или шелка. Стоит заметить, что роскошные костюмы запрещались уставом 1534 года, но правила касались далеко не всех.

Выбирая преподавателя, питомцы колледжей, конечно, голосовали за кандидата, выбранного из собственных рядов. По свидетельству современников, они испытывали и часто выказывали презрение к тем, кто обучался в малых колледжах, имевших более светский характер и гораздо меньший престиж. Если в больших основное внимание уделялось фундаментальным наукам, то здесь учащиеся глубже изучали прикладные дисциплины, включая военное дело. В то время как большой колледж оставался единственным, количество colegio menores неуклонно возрастало, что никак не способствовало их авторитету. Один из них – Ирландский колледж – устраивался для притесняемых в Англии католиков-ирландцев. Его учреждением в Испании занимался архиепископ Алонсо де Фонсека. Строительство началось в 1521 году, а завершилось много лет спустя, уже после смерти отца-основателя. Впрочем, сама идея предоставить колледж ирландским праведникам принадлежала Филиппу II, удивлявшему современников своим религиозным фанатизмом. Его здание, почти вплотную примыкающее к университету, было построено по проекту архитектора Хиля де Онтанона.

Иезуитский колледж в настоящее время

Над украшением алтаря работал знаменитый художник Алонсо Берругете. До сегодняшнего дня это почтенное заведение дошло таким, каким его задумали и построили великие мастера. В уютном дворике по-прежнему тихо и чисто; для сохранности памятника по всему периметру расставлены таблички с просьбой проявить уважение к древности, не мусорить и не топтать траву.

В 1617 году в центре Саламанки началось строительство также существующего поныне Иезуитского колледжа; его фасад, как и внешняя отделка Дворца Аная, оформлен в неоклассическом стиле. Руководители ордена Калатрава решили украсить похожим декором собственный колледж, освященный в конце XVIII века. Студенты, которых не осчастливили своей заботой монахи, могли надеяться только на помощь родителей. Университетские власти старались разрешить проблему жилья, организуя пансионы во главе с так называемыми бакалаврами питомцев, то есть лиценциатами, в чьих домах студенты жили во время учебы.

Отделка плафона в одном из коридоров Ирландского колледжа

Работу подобных учреждений регулировал устав; правила предписывали хозяину следить за питанием, поведением, прилежанием питомцев, не исключая контроля за их моральным обликом. Дверь запиралась им лично в половине восьмого вечера, после чего происходил обход комнат, повторявшийся также и по утрам. Пансионер должен был не только находиться на месте в положенное время, но и заниматься полезным делом, то есть учебой, о чем тоже заботился бакалавр. Ему полагалось проверять, посещают ли школяры лекции, усердно ли готовят доклады и в случае непорядка сообщать начальству. Кроме того, владелец дома имел право прекратить бесполезный с точки зрения руководства спор, следил, чтобы в беседах не возникали опасные темы, осуждал фривольные шутки, пресекал обсуждения преподавательского состава, если дело не касалось выборов. Он должен был организовывать повторение материала, перед тем изложенного профессором.

Как и в армии, в студенческой среде запрещались азартные игры, и выявление тех, кто был падок на карты и кости, тоже входило в обязанность пансионного начальства. Такие нарушения нельзя было сравнить даже с дракой, ведь за игру эколятр мог лишить студента привилегий или вовсе похлопотать об отчислении из университета. Азарт имел губительные последствия для представителей всех классов испанского общества и приносил немалые деньги тому, кто достиг вершин в этом ремесле. В Саламанке, как и во всех крупных городах, самые жаркие карточные баталии проходили в игорных домах, которыми чаще управляли отставные солдаты. Бедные студенты захаживали в притоны, где собирались профессиональные игроки-шулеры, обиравшие до нитки доверчивых школяров.

Бакалавр следил за тем, чтобы его питомцы не посещали подобные места, но главной его обязанностью была раздача ежедневной порции продуктов. В паек, положенный в Саламанке каждому студенту, входили: фунт мяса, достаточный для приготовления завтрака и обеда, закуска, сласти, свежий хлеб, кварта вина и десерты, выдаваемые по большим праздникам. Как видно из литературы, «бакалавры питомцев» проявляли заботу о материальной стороне своего хозяйства в ущерб духовным делам. Гордо называя себя учителями, они слишком увлекались экономией, потому и обрели среди студентов нелестное прозвище «торговцы жидким супом». Франсиско Кеведо, описывая один из таких пансионов, попытался вывести тип псевдобакалавра, взяв за основу весьма колоритную особу лиценциата Кабра: «После молитвы в деревянных мисках подавали бульон, настолько прозрачный, что в чистой глади можно было увидеть свое отражение. Тощие пальцы едоков с азартом гонялись за каждой горошиной, оказавшейся в этом вареве лишь по недосмотру повара. С каждым глотком Кабра или, как его называли иначе, Страж поста, напоминал о том, что самая лучшая еда – мясо в горшочках, а все остальное, несмотря на похвалы, – порок, приводящий к чревоугодию. По окончании трапезы он советовал питомцам отдохнуть пару часов, чтобы съеденная пища не причинила вреда организму. Правила требовали начала занятий тотчас после ужина, и выполнять урок приходилось с пустым желудком».

Спаренные колонны на фасаде Ирландского колледжа

Наряду с богатыми дворянами, обитателями колледжей и пансионерами, в Саламанке существовала еще одна группа учащихся, материальное состояние которых лучше всего выражает крылатая фраза «бедный студент». Воспитанники монахов жили в довольстве, питомцы бакалавра могли учиться, не думая о еде и крыше над головой, а для тех, кого в Испании называли capigorristas, главной проблемой было выживание. Они выделялись среди товарищей тонкими накидками, сшитыми из грубой тонкой ткани и потому не спасавшими от холода. Им не полагалась квадратная шапочка; надетая вместо нее фуражка (исп. gorra) являлась своеобразным отличительным знаком, свидетельствующим о бедности обладателя так же наглядно, как синеватое от голода лицо.

Таких студентов часто видели рядом с почтовым курьером, но тот старался обходить почту стороной, зная, что, скорее всего, обещанных денег не будет, ведь родители отдали все, что могли, отправляя сына в университет. Вечно печальные сapigorristas развлекались, сжигая письма с наставлениями, неуместными на холодном чердаке, где нечем было поживиться даже крысам. Не сомневаясь в искренности чувств отца и матери, сыновья относились к их советам с изрядной долей иронии. При наличии стихотворного дара назидательные письма родителей (лат. Pater noster – «Отче наш») преображались в романсы, подобные тем, что напевали вместе с товарищами бедные студенты Саламанки: «Жестокие и бессердечные отцы, вы отказываете в пище своим сыновьям, да будете вы каждую неделю испытывать тот голод, который мы испытываем каждый день, и как эта бумага превращается в золу, пусть деньги, которых вы нам не даете, превращаются в уголь в ваших сундуках».

В университете Саламанки обучение было платным, и назначенную сумму (лат. collecta) полагалось вносить всем студентам, кроме тех случаев, когда преподаватель имел духовное звание, а следовательно, получал жалованье от церкви. «Воистину так – без монет нигде учения нет» – остроумно заметил английский поэт Джефри Чосер. Самые бедные студенты по специальному прошению освобождались от платы за учебный процесс, но борьба за выживание заставляла их наниматься в услужение к горожанам, подрабатывать у более обеспеченных товарищей либо просить милостыню на улицах. Даже обеспеченным студентам приходилось мириться с такой неприятностью, как чужой город. В стремлении к лучшему образованию, что гарантировали только самые крупные университеты, молодые люди покидали дом, зачастую без возможности наведаться в родные места до завершения учебы. Те, в ком была сильна тяга к наукам, или не сумевшие преодолеть дух бродяжничества, переходили из одного университета в другой, порой меняя не только города, но и страны.

Для средневекового студента не существовало языкового барьера, ведь до конца XVII века образование во всех высших школах велось на латыни.

Странствующих школяров называли академическими пилигримами, или проще – вагантами.

Аркады Ирландского колледжа

Среди бродячих студентов иногда попадались и преподаватели, изгнанные из своих alma mater за вольнодумие или чрезмерную лояльность к ученикам. Средневековая Европа представляла простор для подобных путешествий; по ее дорогам постоянно двигались толпы народа: паломники шли к святым местам, монахи перебирались с места на место в поисках новой обители, не торопясь шествовали купеческие караваны, стройными рядами шагали солдаты, поэтому ваганты везде находили себе компанию, близкую если не по уровню знаний, то по стремлению к неизвестному.

Сервантес в своей интермедии «Саламанкская пещера» создал образ бродячего студента, волей случая оказавшегося вдали от дома и не утратившего надежды вернуться в родную Саламанку, чтобы вновь занять место в университете: «Я бедный студент саламанкский и величайший оборванец в мире. Меня признают по платью и дерзости, мои знания латыни пугают людей, хоть я никакого подаяния не прошу и не ищу ничего, кроме конюшни или сарая с соломой, чтобы в ночь укрыться от немилостей неба, которое может показать земле всю свирепость. Я шел в Рим с дядей, а он умер по дороге, и тогда мне пришлось идти одному, но уже обратно, в Саламанку. В Каталонии меня ограбили, ночь застала меня у ваших святых дверей; я такими вас считаю и прошу помощи…».

Испания времен Сервантеса славилась организованным разбоем не меньше, чем литературой. Шайки пополнялись и беглыми преступниками, и юношами знатных фамилий. Вражда двух каких-нибудь знатных семей часто разделяла области и города на враждебные лагеря. Борьба порождала убийства, а убийства – кровавую месть, то есть новые убийства; убийцы, скрываясь от правосудия, находили убежище в разбойничьих шайках и нередко становились предводителями. Подобно многим образованным людям своего времени, Сервантес выражал сочувствие бандитам, изображая их щедрыми, благородными, великодушными, но, судя по данному произведению, отношение к студентам у него было иным.К началу XVI века академические пилигримы остались в прошлом, хотя, как и раньше, около четверти студентов-испанцев грызли гранит науки за пределами своей страны. Примерно столько же иностранцев обучалось в университетах Испании. В пору господства испанского оружия учебные заведения были едва ли не единственным местом, где представители разных народов и культур общались мирно, правда, если не считать дискуссионных баталий. Суверенность университетов не могла не повлиять на нравы в студенческой среде, и немалую роль в их формировании сыграло общение с иностранцами.

Жирный суп студента

Голод – неутоленный, мучительный, не забывавшийся даже по прошествии десятилетий – возникал в испанской литературе так же часто, как и в желудках студентов. «Голод и чесотка были вечными спутниками школяров», – отвечал Сервантес на заявления коллег о прелестях университетской жизни.

Прервав над логикой усердный труд,

Студент по улице поплелся.

Едва ль кто беднее рядом нашелся…

Он голод и нужду выносить научился стойко.

Клал полено в изголовье койки.

Ведь двадцать книг ему милее иметь,

Чем красивое платье, лютню или снедь.

Джефри Чосер

Испанский писатель Матео Алеман в бытность свою студентом много раз закладывал все имущество, но тем не менее желал снова «с яростью отстаивать взгляды товарищей, с надеждой вглядываться вдаль, ожидая курьера с деньгами, быть обязанным всем кондитерам и бакалейщикам города, отдать Дунса Скотта торговцу пирожками, Аристотеля продавцу вина, прятать кольчугу под матрасом, засунув шпагу под кровать, а щит держать на кухне, пользуясь им как крышкой для котелка».

Те, кто не надеялся на помощь спонсоров или родителей, прибегали ко всевозможным способам добывания денег. Они шли в услужение к богатым студентам, жившим в собственных домах и квартирах. Многие перемежали латынь и чтение философских трудов со стиркой, уборкой, приготовлением пищи, а нередко и с уходом за младенцами. «Мне нужно было изучить первую главу элементарного курса, – жаловался герой романа Кеведо, – но я был настолько голоден, что проглотил половину слов».