Сантрелья
Шрифт:
Когда Сулейман ушел, мой спаситель продолжал:
— Сейчас сюда наведывался мой сеньор. Дон Ордоньо никогда не посещал меня раньше в моих покоях. Это как-то не принято. И то, что он пришел сегодня, меня настораживает.
Я удивленно подняла брови.
— Мне кажется, что это поручение связано с твоим появлением здесь, — медленно и осторожно проговорил он.
— Что ты имеешь в виду?
— Он отправляет меня по делам. Он приходит сюда еще раз посмотреть на тебя, — он помолчал. — Я не хочу тебя пугать. Надеюсь, что я ошибаюсь. Но запомни, если ты почувствуешь, что тебя могут обидеть, скажи Сулейману…
Я недобро усмехнулась.
— Сулейман — мой верный, проверенный
— Абдеррахман! — окликнула я его, когда он уже собирал свои воинские доспехи.
Он вопросительно взглянул на меня.
— Сакромонт — это имя или прозвище?
Араб замялся, глубоко вздохнул и промолвил:
— Это имя. Мое настоящее имя на их языке. Но об этом мы поговорим, когда я вернусь.
— Погоди, что значит, на их языке? — не смогла я унять любопытство. — А Абдеррахман?
— А вот это скорее прозвище. Я пленник. Это мое пожизненное состояние. Но это длинный разговор, а мне уже пора, — торопливо проговорил араб. — Скажу лишь, что я не хочу, чтобы ты чувствовала себя пленницей, потому что я это познал.
Он приблизился ко мне, погладил меня по щеке, осторожно поцеловал в лоб и резко вышел. Я долго стояла, не в силах пошевелиться, пытаясь взять в толк его загадочные слова и вдыхая постепенно исчезающий шлейф его восточных благовоний. За полтора дня я успела привязаться к этому таинственному арабу. И с его уходом я лишалась опоры.
Но скучать мне не дали. Не успела я позавтракать, как в дверь постучали, и в комнату впорхнула Беренгария. По ее поведению чувствовалось, что она впервые посетила эти покои. Она с интересом рассматривала экзотические, восточные предметы, восхищалась ковриками на полу и на диване. Все осмотрев, она приказала мне следовать за ней.
Мы поднялись во вчерашний зал, где мы застали донью Эрменехильду и еще несколько человек за завтраком. Хозяйка вышла из-за стола навстречу дочери. Я поклоном попривет-ствовала госпожу, и она доброжелательно кивнула в ответ.
— Беренгария, ежели ты желаешь отправиться на прогулку, тебе следует переодеть нашу гостью, дабы не вызывать излиш-него любопытства, — обратилась она к дочери. — Пока Сакромонт в отъезде, его дама вполне может носить цивилизованную одежду. Он все равно ничего не сможет возразить.
Мне стало чуточку обидно за Абдеррахмана. Но женщина отзывалась о нем с доброй улыбкой, и я подумала, что он, вероятно, ничего не возразил бы, даже если бы присутствовал. Подозреваю, что он облачил меня в те единственные одежды, которые мог мне предложить.
Девушка радостно заверила мать, что немедленно займется моими нарядами. Мы простились с гостями и направились к выходу, что располагался возле камина. И в этот момент в зал буквально влетел молодой человек, чуть не столкнувшись с нами. Узнав нас, он расшаркался и заулыбался. Это оказался молодой хозяин, дон Альфонсо. На вид ему было лет двадцать семь — двадцать восемь, а вчера я посчитала его моложе. Он подробно расспросил сестру о планах и, выведав, куда и когда мы намерены отправиться, пообещал присоединиться к нам на прогулке.
Мы поднялись по винтовой лестнице противоположной башни и очутились в покоях, напоминавших комнату Абдеррахмана. Здесь жила Беренгария. Но это помещение принадлежало к совершенно другой культуре. Из-за тяжелой дубовой мебели, отделанной металлическими скобами, комната выглядела меньше и мрачнее. Каменный пол был накрыт небольшим ковриком лишь возле кровати с нависавшим балдахином, только усиливавшим
ощущение неловкости и громоздкости.Откуда-то появившаяся девушка, наверное, горничная принесла мне платье по христианской моде, свободное с поясом, как и у хозяек, но из грубой ткани коричневого цвета. Я безропотно переоделась. Когда я сняла с головы накидку, раздался возглас не то изумления, не то восхищения. Беренгария долго разглядывала мою голову и даже осмелилась пощупать светлые волосы руками. Мне было и стыдно и смешно, но я простила ей детскую наивность. Наконец, горничная водрузила мне на голову некую шапочку, скрывшую от любопытных взоров мою современную стрижку. Итак, я превратилась в добропорядочную средневековую христианку.
Абдеррахман отсутствовал около пяти дней, и все это время я проводила с Беренгарией, точнее, — она со мной. В какой-то момент я поняла, что этой милой девушке не хватало общества в этом суровом замке, и я заменяла ей подругу. Мы подолгу гуляли по территории крепости. Она показала мне все хозяйственные постройки и часть помещений замка. Мы наслаждались пением птиц в райских садах, расположенных между крепостными стенами и зданием замка. Мы наблюдали за работами в огородах. Мы любовались цветами и даже помогали садовнику. И постоянно Беренгария усердно обучала меня своему языку. Я проявляла прилежание и скоро стала пытаться изъясниться в рамках простейших фраз. Несколько раз к нам присоединялся ее братец, с упоением рассказывавший о своих военных подвигах. Из вскользь оброненной фразы я выяснила, что в каком-то сражении Абдеррахман спас ему жизнь.
Пару раз мне казалось, что он ищет возможности остаться со мной наедине. Однажды он отпустил горничную, которая обычно вечером провожала меня в покои Абдеррахмана, чтобы я не заблудилась. Он сам отвел меня туда. Вел он себя вполне корректно, и я решила, что это разыгралось мое воображение, подстегнутое предупреждениями араба. Возможно, однако, что пыл молодого хозяина охладил появившийся на пороге грозный Сулейман. Я даже развеселилась, увидев свирепое лицо слуги. Он действительно кормил, поил и оберегал меня.
Правда, я теперь часто обедала с господами в зале. Там всегда меня заставляли петь, и я исполнила уже почти весь свой печальный репертуар, доводя не искушенную в русских песнях публику до слез восторга и умиления. Сама же я больше не позволяла себе «раскисать» и распускать «нюни», как я мысленно называла свое поведение в вечер моего знакомства с владельцами замка.
Дон Ордоньо на самом деле проявлял ко мне повышенный интерес и даже навещал меня раза три в покоях Абдеррахмана, где призывал Сулеймана к строгому отчету, все ли для меня удобно благоустроено. На большее, нежели отеческая забота, он не отважился. И мои наблюдения показали, что этот, несомненно, грозный в бою, грубоватый в отношениях с вассалами, сеньор в действительности находился под влиянием своей серьезной добропорядочной супруги, доньи Эрменехильды. Возможно, это-то и спасло меня от его домогательств.
С хозяевами я даже посещала теперь домовую церковь, где старалась молиться вместе с ними и следовать их обрядам, но держала наготове объяснения о том, что принадлежу к восточной церкви, в случае их подозрений.
Беренгария, считая, что я очень мало еще понимаю, порой поверяла мне какие-то самые сокровенные мысли. Я поняла, что родители разрешили ей общаться со мной, прежде всего, для того, чтобы я заговорила на их языке. Девочка поведала мне о своих любовных грезах: ей нравились, то один, то другой, вассалы отца. Но она небрежно бросила фразу о том, что они ей быстро надоели. Теперь же она с нетерпением ждет свою настоящую любовь, которую она ни с кем не перепутает.