Саппалит

– Следы? – спросил отец, поднимаясь.

– Решил проверить. Вдруг это мне не приснилось? – хмыкнул я.

Отец был настроен серьезно. Вместе со мной принялся осматривать землю, расспросил, что я слышал.

– Ничего особенного. Может, камень сорвался, может, зверь какой рядом ходил. Уже не разберешь.

– Что еще? – отец уставился мне в глаза, но я давно научился противостоять его взгляду, поэтому без запинки ответил:

– Нет. Ничего.

А в голове раздалось: «дикари».

Зверек оказался жилистым, жевался с трудом. На лапах кроме мышц – ничего. Самым вкусными были внутренности, особенно желудок с еще не до конца переваренной горной травой. Отец был излишне напряжен. Смотрел в одну точку, не иначе, собирался с мыслями.

– Куда дальше? – я первым нарушил молчание.

– Пойдем вдоль реки. Узнаем, куда она приведет, – ответил он. Но размышлял явно не об этом.

– Разве ты не изучил все вокруг? – спросил я с издевкой, которую он, без сомнения, заметил, смерив меня «взглядом вождя», как я это называл. Тем не менее, ответ я получил и совсем неожиданный.

– Ждал тебя. Рассчитывал на помощь.

Мясо застряло в горле. Я предпринял несколько попыток проглотить его, но во рту пересохло. Фляга с водой оказалась как нельзя кстати.

На этот раз я оставил его реплику без ответа. Понимал, к чему следует готовиться.

Мы двигались вдоль речушки. Под ногами зеленела трава, сочная, яркая. Даже камни, казалось, поблескивали. Вокруг возвышались скалистые исполинские (еще помню это слово) горы. Вершины некоторых из них покрывали снежные шапки.

Чем дальше мы шли, тем сильнее менялась природа вокруг. Появилось больше зелени. Стали попадаться редкие хвойные деревья. В кои-то веки отец предположил, что речушка – не что иное, как растаявший снег с вершин гор. Течение было довольно сильным.

Когда солнце перешло к падению, мы сделали привал. Умылись речной водой, напились, набрали полные фляжки и прикончили остатки рыбы, которая начала вонять.

Становилось невыносимо жарко. Я предложил идти дальше, чтобы не терять времени, но отец сказал остаться. Мы укрылись под отвесной скалой. Лучше, чем сидеть под открытым солнцем.

– Ты же знаешь, о чем я хочу с тобой поговорить? – начал отец.

Сердце в груди забилось часто и громко. Тело жутко зачесалось от макушки до самых пяток.

Я знал. И с момента последнего разговора ничего не изменилось.

– Тебе пора начинать управлять племенем, – сказал он, кивая в такт словам, будто убеждал себя в собственной правоте.

Мне не хотелось отвечать. Хотя бы потому, что я отвечал уже тысячу раз.

– Эти люди нуждаются в тебе, – продолжил отец.

– Тогда почему от них так мало толку? – сказал я на повышенных тонах.

– Им просто нужен новый проводник.

Вновь одно и то же. Вновь эти россказни про заблудших овец, пускай отец никогда и не читал Библии. И вновь мое нутро закипает, раскаляется, готовится к сопротивлению.

Но я молчал.

– Они пропадут без тебя.

Да и пускай пропадают! Пускай мучаются с голоду! Знания, которые я мог им дать, они отвергли. Желают, чтобы я делал все за них, равно как сейчас это делает отец. Маленькие дети! Они хотят, чтобы их водили за руку, говорили, что можно, а что нельзя. И стоит тебе отвлечься, как все пойдет прахом (если только прах умеет ходить).

– Старшие не последуют за мной. Я для них никто. Сын человека, которого они… – я запнулся. И все же сказал правду. – Которого они боятся, но держатся с ним, потому что не хотят умереть через несколько дней.

– Понимаю тебя. Я вижу. Я сам через это прошел.

– Они не хотят жить, – закричал я. – Они просто боятся умереть.

– Ты должен принять их, – голос отца сквозил невиданной мягкостью.

Душно, невыносимо душно, как будто костюм начал сдавливать меня, выжимать.

– Я не хочу принимать их. Они… Они недостойны быть принятыми.

Да, да, недостойны, не заслуживают!

– Это твое племя, – холодно сказал отец. Он, как и я, находился на грани. И если я позволял чувствам взять верх, то он предпочитал скрывать эмоции.

– У меня нет племени.

Я поднялся. Находиться в испепеляющем костюме больше не было сил.

– У меня есть только Аули, – сказал я, стягивая куртку.

– Что ты делаешь? – спросил отец, но я понял, что ему нет до этого дела.

– У меня есть только Аули, – повторил я. – Слишком жарко. Нужно охладиться.

Я посмотрел ему в глаза и кинулся вниз к речке, на ходу скидывая ботинки и штаны. Я видел застывший вопрос в его глазах. Вопрос, который он никогда не решится озвучить.

Я погрузился в поток, доходивший мне чуть выше коленей. Поддался ему. Вода мгновенно унесла всю спесь. Течение повлекло за собой, назад, туда, где мы начали свой путь утром. Я ловко уцепился за висящую корягу, подтягиваясь на руках, выбрался на берег.

Свежо и чисто. Я по-звериному смахнул с себя холодные капли, вытер лицо. Пошел собирать разбросанную одежду и тут же надевать ее обратно, пока солнце не оставило отпечатки на моей бледной коже.

Отец по-прежнему стоял в тени под отвесной скалой.

«Есть ли у тебя я?» – вот вопрос, который никогда не сорвется с его губ, но ответ, на который он хотел узнать больше всего.

3

Совсем как обиженные дети, мы еще долго шли молча. Не то, чтобы раньше мы тонули в потоках задорных или хотя бы теплых разговоров, но сейчас наше молчание искрилось напряжением (надеюсь, так можно сказать, и, если да, моя речь стала немного богаче). До самого захода солнца мы не проронили ни слова, ни единого ругательства, когда ноги наши попадали на незаметные камни и выворачивались в неестественные положения, а то и вовсе валили нас на землю.

Я вглядывался вокруг, запоминал пейзажи, чтобы после нарисовать. Чувствовалось величие этих мест. Такое не перенесешь на бумагу. Но попытаться стоит.

Заметно похолодало. Ночью придется несладко. Возможно, нас накроет белым одеялом. Снежные шапки гор все ближе. С утра они куда гуще, чем в самый солнцепек. Не все горы имеют снежные шапки. Да и мы не по вершинам блуждаем. Но небольшой страх, что мы проснемся под снегом, все же есть. Страх не быть погребенным. Замерзнуть.

Дышалось тяжело. Мы только и делали, что шли. Не совершали привалов. Отцу без разницы, сколько идти. Для него переход через скалы, десятки километров по пустыне и пыльному заброшенному городу не более, чем прогулка, уж не знаю, приятная или нет. И будь он гружен рюкзаком весом в пятьдесят килограммов, ничего бы не изменилось. Сейчас у него появился новый стимул движения без остановок – проучить неблагодарного сынка. Считает он так или нет – его дело. Мое дело – молчать и не проронить ни звука, ни намека на усталость, растертые в кровь ноги и стонущую спину. Бесполезная борьба характеров. Бесполезная борьба двух мальчишек.