"Савмак"

Приставив к тщедушной груди Скилура перевёрнутый высокий медный стакан, извлечённый рабом Рафаилом из лекарского сундука, Эпион приложил к его донцу чуткое ухо и долго вслушивался в тяжёлое, хриплое дыхание царя и неровное, усталое биение его износившегося сердца. Вернув магический стакан Рафаилу, Эпион вновь прикрыл царя до ступней ночной рубахой и собирался встать, но Скилур удержал его за запястье своей холодной, как у мертвеца, рукой.

– Скажи мне правду в глаза, эллин, что ты увидел... Не бойся... Я пожил уже достаточно, чтобы без страха и сожаления оставить этот мир... ради лучшего.

Грустно вздохнув, Эпион мягко положил свою левую ладонь на удерживающую его руку царя. Увы, осмотр лишь убедил его в правильности первоначального диагноза. Заставив себя глядеть прямо в строгие, немигающие глаза царя, Эпион печальным, извиняющимся тоном произнёс свой жестокий приговор:

– Государь! С помощью известных мне лекарств, я могу на время заглушить и притупить терзающие твоё нутро жестокие боли... Но продлить твою земную жизнь я, увы, бессилен. Мне не ведомо средство, могущее остановить поразившее твой желудок внутреннее гниение. На это способен, разве что, кто-либо из всемогущих богов, если пожелает внять горячим мольбам твоих близких и явит тебе свою божественную милость.

– Мне это ни к чему, - возразил Скилур.
– Я слишком устал и с радостью уйду к предкам... Я вырастил добрых сыновей и оставляю свой народ в надёжных руках... Сколько, по-твоему, мне ещё отпущено здесь, на земле?

– Полагаю... не больше месяца.

Скилур отпустил, наконец, руку Эпиона и, переведя взгляд на вцепившегося в посох Посидея, заметил блестевшие в его глазах слёзы.

– Да, друг Посидей! Ушло наше время на земле. Настал час наших сыновей... Зря ты вынудил боспорского лекаря проехать такой утомительный путь по жаре для того лишь... чтобы я услышал от него то, что и так знал... Но всё равно - отблагодари его и вознагради по-царски. Слышишь, сын?
– скосил Скилур глаза на горестно уронившего голову на грудь царевича.

– Да, отец... слышу, - борясь с подступившими к горлу слезами, глухо ответил сын.

– Отправь его завтра же обратно, - обратился царь опять к Посидею, - да не забудь, напиши царю Перисаду от меня благодарность за то, что отпустил ко мне своего лекаря. Отошлите Перисаду в подарок пару добрых коней в царской упряжи.

– Слушаюсь, отец.

Тем временем Эпион извлёк из своего сундука небольшой продолговатый сосудец с чёрной надписью на боку. Вытащив плотную деревянную пробку, он по запаху убедился, что не ошибся, и, когда царь, сделав распоряжения, умолк, предложил ему выпить изготовленное из корня мандрагоры и макового сока снадобье, которое должно унять боль и погрузить его впервые за время болезни в спокойный и крепкий сон.

Царевич подал лекарю любимую чашу царя с рельефными изображениями сценок из кочевой жизни скифов. Плеснув туда немного вина и разбавив его свежей водой из стоявших у царской постели кувшинов, Эпион отсчитал в чашу десять капель своего снадобья, пояснив, что в дальнейшем приступы боли будут усиливаться, и дозу лекарства нужно будет постепенно увеличивать.

На вопрос Посидея хватит ли этого флакона, Эпион ответил, что его должно хватить до самого конца, и предупредил, что если налить сразу слишком много, то больной уснёт непробудным сном, поэтому хранить и отмерять снадобье в царскую чашу должен только верный царю человек.

Взяв у Эпиона флакон, Посидей сказал, что берёт эту заботу на себя.

– Нет, Посидей, - возразил Скилур, - отдай зелье Палаку.

Посидей без спора протянул флакон царевичу, а Эпион с поклоном подал чашу Скилуру. Но царь отклонил протянутую руку, пояснив удивлённо наморщившему лоб лекарю:

– Не сейчас... Поставь чашу возле ложа. Я выпью её позже... А теперь прощай, эллин. Хайре!

– Хайре, государь!
– ответил Эпион, распрямляясь у ног царя.

– И не забудь - передай от меня пожелание долгих лет земной жизни своему басилевсу.

– Благодарю, государь. Не забуду.

– Надеюсь, он останется таким же добрым соседом моему наследнику, каким был для меня.

Прижав правую руку к сердцу, Эпион отдал владыке скифов прощальный поклон и бесшумно, как от покойника, вышел из шатра вслед за уносившим хозяйский сундук Рафаилом.

Едва выйдя наружу, они обнаружили, что бушевавшая над горами гроза стала гораздо ближе, и огненные бичи небесного царя полосуют небо уже совсем неподалёку, сотрясая воздух и землю громовыми раскатами. Следом вышел Посидей и, подозвав одного из дворцовых слуг, велел ему взять факел и скорее проводить боспорского лекаря в его дом.

– Начальнику стражи ворот прикажешь выпустить вас именем царя.

– Слушаюсь, господин, - почтительно поклонился молодой скиф ближайшему другу своего царя и жестом пригласил боспорцев следовать за собой.

Тем часом Скилур велел сыну Палаку позвать к нему жён.

За долгие годы жизни, отпущенные щедрыми и милостивыми к нему скифскими богами, из которых последние полвека он носил за поясом золотую царскую булаву, у Скилура было пять жён, родивших ему три десятка законных сыновей и дочерей, а также несчётное число наложниц, с которыми он наплодил множество незаконнорожденных детей, ставших верными слугами его самого и его законных детей. А большинство прижитых с наложницами дочерей стали жёнами знатных скифов, счастливых породниться с царской кровью. До этого скорбного часа, когда пришла, наконец, пора Скилуру собираться в последний земной поход, дожили только две из пяти его жён: самая старшая - Аттала, и самая младшая - Опия, и лишь четверо его сыновей да девять царевен, давно отданных замуж за ближних и дальних сарматских царей и царевичей и скифских племенных вождей.

Аттала, Опия и вдовая царевна Сенамотис - любимая дочь Скилура и Опии - покинули царский шатёр перед тем, как родосец Посидей привёл туда боспорского лекаря. Пройдя через одну из калиток в стене на крышу женского дворца, где стояли их небольшие уютные шатры, почивать они, конечно же, не легли, а сели рядышком на расшитых яркими цветами подушках дожидаться, со страхом и робкой надеждой, вестей из царского шатра.

Вскоре к царицам с низким поклоном приблизился старший евнух и робко попросил их спуститься в опочивальни, а слугам позволить свернуть шатры, так как с гор приближается гроза, но Аттала прогнала его.

Когда в дверце разделительной стены появился Палак, женщины поднялись с подушек ему навстречу. Увидев в ярком отблеске молнии его мрачное лицо, они в тот же миг поняли, что и последняя, внушённая Посидеем надежда на чудо оказалась разбита. Переждав оглушительный громовой раскат, Палак, борясь с комом в горле, глухо произнёс:

– Грек сказал... никто, кроме богов, не в силах продлить жизнь царю... Через месяц отец навсегда нас покинет...

И, удержав навернувшуюся против воли слезу, добавил, мягко обняв за плечи упавшую ему на грудь со сдавленным рыданием сестру:

– Матушки, царь зовёт вас. Ступайте к нему.

Царицы - младшая по стопам старшей - поспешили на зов своего мужа и господина через никем не охраняемую дверь гинекея (чужого мужчину, переступившего без дозволения эту черту, ждала лютая казнь), а Палак ненадолго задержался, чтобы успокоить разрыдавшуюся старшую сестру и перебороть собственную слабость. К нему тотчас бесшумно подступил старший евнух и, переждав очередной громовой удар, попросил дозволения свернуть шатры цариц из-за надвигающейся грозы.