"Савмак"
Шрифт:
– Да... Убирайте шатры, - поглядев на небо, дозволил Палак.
– Видать, скоро нас накроет нешуточная буря. Надо бы и отца снести вниз.
И царевич, в обнимку с не отпускавшей его сестрой, направился на мужскую половину крыши.
Ничего вокруг не замечая, жёны Скилура проскользнули мимо неподвижных, как истуканы, стражей в ярко освещённый четырьмя светильниками царский шатёр. У опорного столба ноги их подкосились, и они на коленях подползли по устилавшим шатёр мягким оленьим шкурам к ногам своего мужа. Прижавшись лицами к его большим, костлявым, жилистым ступням, они увлажнили их поцелуями и слезами.
– Оставьте... Сядьте поближе, - приказал Скилур спокойным, тихим голосом, прислушиваясь к громыханию долгожданной грозы.
Женщины послушно передвинулись
С минуту Скилур молча глядел на их покрытые скромными домашними убрусами головы и горестно согбённые спины, прикрытые длинными, до пят, украшенными тонкой вышивкой, белыми льняными сорочками, прежде чем заговорил о том важном, ради чего их позвал.
– От Палака вы уже знаете, что сказал лекарь-грек. Мой земной путь - хвала Папаю!
– подошёл к концу... Совсем скоро я ступлю на дорогу к небесным кострам предков и надеюсь... одна из вас отправится туда вместе со мной.
– Я с радостью уйду вместе с тобой, мой возлюбленный господин!
– в один голос воскликнули обе женщины, а затем Аттала, приблизив покрытое морщинами лицо к лицу мужа, тихо добавила:
– Смотри, Скилур, - мои глаза сухи. Я не лью горькие слёзы перед разлукой, как бывало прежде, а радуюсь, потому, что скоро отправлюсь бок о бок с тобой в страну предков и вновь увижу и обниму наших детей, ушедших туда раньше нас. И больше никто не разлучит меня с тобой. Я давно, ещё с первой нашей ночи, решила, что не останусь на этом свете без тебя.
– Хорошо, Аттала. Ты моя первая жена, и я буду рад видеть тебя хозяйкой... в моём подземном доме.
– А я, мой любимый господин?!
– воскликнула сквозь заливавшие её слёзы младшая жена Опия.
– Я тоже не останусь здесь без тебя!
– Нет, Опия!
– обратив к ней лицо, повелительно возразил Скилур.
– Ты должна остаться среди живых. Твоё время ещё не пришло.
– Нет, Скилур, нет!
– рыдала, целуя его руку, безутешная Опия.
– Ты ещё молода. Ты мудра... Я хочу передать царскую булаву Палаку... А он ещё слишком молод и горяч... Ему нужна будет твоя мудрость, твой опыт, твоя материнская верность... Ты должна остаться с нашим сыном, чтобы уберечь его от ошибок молодости. Ты поняла меня, Опия?
– Да, - едва слышно выдохнула Опия, покорившись, как всегда, мудрой воле мужа-царя.
– Ты должна помочь Палаку и его жёнам вырастить наших внуков... А мы с Атталой и другими моими жёнами, ушедшими раньше нас, подождём тебя там... Разлука пролетит быстро - не успеешь оглянуться...
– Да, мой господин.
– Добро... Поклянись сейчас жизнью наших детей, что не нарушишь мою волю и не поспешишь вслед за мной и Атталой к предкам, а будешь жить здесь на земле... сколько отмерено тебе нашими богами.
– Клянусь здоровьем и жизнью наших детей и внуков, что исполню твою волю, мой муж и господин, - тихо, но твёрдо произнесла слова клятвы Опия, смахнув со щёк последние слезинки и неотрывно глядя на пляшущее в зрачках Скилура пламя светильников. Последние её слова потонули в ужасном раскате грома, расколовшем небо, казалось, прямо над шатром, заставив Опию испуганно вздрогнуть.
В этот миг в шатёр ворвался Палак.
– Отец! Позволь слугам снести тебя вниз - на нас надвигается буря!
Следом вошли Сенамотис и Посидей. Скилур велел Аттале взять его чашу с греческим зельем и идти в свою опочивальню, а Опию и дочь отослал в их покои. Когда женщины, пятясь, вышли, царь с помощью сына и Посидея поднялся с постели, держась ладонями за их плечи, медленно вышел из шатра, подошёл к южному краю крыши, и несколько минут смотрел на грохотавшую уже над ближними отрогами грозу и на свою столицу, выглядевшую пустой и мёртвой в частых, ослепительно-ярких вспышках небесного огня.
Наконец, старый царь обессилено опустился в принесенное слугами кресло, и двое крепких скифов (а царю в его дворце служили только природные скифы) отнесли его в спальные покои Атталы, тогда как другие слуги стали поспешно разбирать и сворачивать царский шатёр.
Велев Палаку созвать
во дворец к завтрашнему утру его братьев и всех находящихся сейчас в столице царских родичей, вождей, скептухов, тысячников и сотников царских воинов-сайев, Скилур отпустил его. Взяв из рук Атталы свою серебряную чашу, царь выпил до капли греческое зелье.– Грек обещал, что оно уймёт боль и поможет мне уснуть, - сказал он жене.
– Посмотрим.
Аттала бережно уложила мужа в свою одинокую постель, а сама опустилась в кресло стеречь его сон.
– Нет, Аттала. Приляг рядом со мной, - попросил Скилур.
– Отныне мы опять всегда будем вместе, как в дни нашей молодости. Помнишь?.. И вели служанке унести светильник...
Сняв с головы убрус, Аттала бочком легла возле мужа, уже много-много лет не бывавшего на этом ложе, прижавшись сморщенным пергаментным лбом к его плечу.
Старая служанка царицы, бесшумно пятясь и вытирая свободной ладонью слезящиеся глаза, вынесла за дверь тяжёлый бронзовый светильник, оставив наедине счастливых, как в далёкой юности, супругов, только что заново соединённых навек самою смертью.
2
Выйдя за ворота цитадели, молодой царский слуга с факелом в руке поспешно повёл Эпиона и его раба с хозяйским сундуком наискосок через пустынную площадь. Спешили они неспроста: грозовые тучи, стремительно пожирая звёзды, клубились уже над самым городом, в любую минуту угрожая испепелить неосторожных путников огненной стрелой и залить их потоками воды. Около бронзового всадника, застывшего в самой высокой точке города, на них налетел внезапный вихрь, подняв с земли тучи пыли, песка и всякого устилавшего неапольскую агору мусора, и едва не задул факел в руке скифского юноши, не на шутку напуганного яростным гневом Папая. Защищая глаза, путники повернулись спиной к налетевшему с юга ветру, и в этот миг очередная молния с жутким треском расколола чёрное небо прямо у них над головами, заставив всех троих невольно присесть в страхе. С радостью убедившись, что на сей раз огненная стрела сильно разгневавшегося за что-то на здешних жителей небесного владыки обрушилась на кого-то другого, Эпион и Рафаил, переждав короткий порыв ветра, всегда проносящийся по земле перед ливнем, припустили вслед за своим провожатым к юго-западному углу площади.
Вбежав в тёмный зев ведущей к городским воротам улицы, где на них упали первые тяжёлые капли дождя, они остановились перед широкой, красной дощатой калиткой, скреплённой тремя гирляндами кованых из бронзы дубовых листьев - первой на левой стороне. Тут над их головами опять с оглушительным треском раскололось небо, уронив на землю грозно извивающегося огненного змея. Страшный громовой раскат ещё звенел в ушах перепуганных путников, когда с неба на улицы Неаполя Скифского хлынули потоки воды, загасив факел в руке скифа. В ответ на стук рукоятью факела в толстую дубовую доску, с той стороны раздался хриплый собачий лай и послышался глухой старческий голос:
– Тихо, Кербер!.. Кто там?
– Боспорский лекарь и его слуга из царского дворца по приказу господина Посидея!
– крикнул молодой скиф, и калитка тотчас открылась - здесь явно ждали сегодня поздних гостей.
Сивобородый старик привратник с подобострастным поклоном пригласил гостей войти в дом его господина. Царский слуга, сжимая в руке, словно булаву, потухший факел, опасливо покосился на здоровенного серого пса, сильно смахивающего на волка, лежавшего под скамьёй в глубокой нише в стене около калитки, служившей старику-привратнику и его четвероногому помощнику во всякую пору защитой от солнца и ветра, дождя и снега, жары и холода, и попросился переждать грозу под навесом. Заперев калитку на широкий бронзовый засов, старый раб взял со скамеечки в нише глиняный светильник и, прикрывая ладонью пугливо трепещущий огонёк, подволакивая не сгибающуюся в колене правую ногу, повёл лекаря и его слугу под опоясывавшим двор навесом, с которого на вымощенный булыжником дворик потоками лилась дождевая вода, стекая в черневшую посреди двора глубокую цистерну, ко входу в дом, где его дожидался молодой хозяин.