Сдвиг

Потом ей казалось, что она слышит волнообразные овации и хором повторяющееся какие-то слова, то ли распни, то ли растли. Потом она опять проваливалась в мир теней и оттуда из мрака она доносились до неё слова обвинения, выкрики и оскорбления. И опять хором тут уж точно «распни». Эмми открыла глаза ей почему-то удалось это сделать, значит, они сняли накладки, две иглы приближались к её глазам, две страшные иглы приближались все ближе, какой-то прибор с трубками, заполненными черной жижей, две толстые острейшие иглы, боже как страшно, это конец, последнее, что подумал мозг девочки… Они выкалывают мне глаза…

Глава 11 Квартал Желтые угодья. Самая желтая глава

Тысяча чертей карта нас не обманула! Перед нашими взорами открылся потрясающий вид на бесконечный желтый забор, за которым раскинулся до самого самого горизонта густой тропический лес, местами прореженный промышленными огородами, парками с аттракционами и чудаковатыми эко-домами. Это квартал Желтые угодья — его населяют желтые…

«Желтые» отличались от обычных людей ярким окрасом кожных покровов, бледный пигмент напрочь отсутствовал в их организмах. Они проживали в северных таёжных районах города и питались исключительно — земляной грушей Агуагава-Ротчестером золотистым. Этот плод местных земель хоть и являлся фруктом, но по вкусу был, прям как натуральное вяленое мясо, обваленное в пряных специях. Созревшая земляная груша Агуагава-Ротчестер золотистый имела характерную округлую форму, невольно напоминавшую человеческий мозг, но не бледно-серого цвета, как мозг человека, а золотисто-желтого. Леса богатые земляной грушей худо бедно кормили желтых. Естественно, нормальному человеку было бы дико питаться всего одним видом плодовых растений, однако желтым живущим в древесных бедных белковой пищей лесах не приходилось выбирать. Как утверждают ученые экстрасенсорные способности желтых (угадывать невидимые цифры, предсказывать погоду и природные катаклизмы, видеть человеческие недуги, как рентген одним взглядом просвечивая человека насквозь, и многое другое не менее впечатляющее) — есть следствие однообразного питания мистической земляной грушей. Невероятно, но этот плод явно наделен некими магическими свойствами до конца не изученными и таинственными.

Отведать земляную грушу простому человеку равносильно принятию сильнодействующего яда. Только желтые могли питаться этим странным растением, и оставаться невредимыми. Многовековое существование желтых там, в непроходимых чащах тропического леса, привело к тому, что в их организмах синтезировался врожденный антидот на яды, содержащиеся в этом удивительном растении. Одним из метаморфоз земляной груши является её способность в период созревания издавать звуки имитирующие разговоры людей, щебетание птиц, шум густонаселенного города, и даже женский плачь. Груша имеет сложную многоуровневую технологию созревания. Различают семь основных стадий созревания плода: брожение, биологическое разложение, насыщение сыростью, окостенение, ложная смерть, воскрешение и подлинное созревание (золочение). В последних стадиях созревания плода — груша проявляет редчайшие свойства для растений, она способна подрагивать, трястись и пульсировать, разрыхляя почву вокруг себя, и освобождаясь, таким образом, от земляных оков двигаться на небольшие расстояния. Желтые, как пастухи-огородники тщательно присматривают за урожаем и возвращают «убегающие» растения на прежние места. Необычная сельскохозяйственная технология многократного возвращения земляных груш на грядки имеет не только практическое значение, но и ритуальное. Этот уникальный плод находится на полноправном первом месте в иерархии национальных ценностей желтых, разделяя пальму первенства с ярким графическим символом желтой нации. Графический логотип этого угрюмого народца — изображение горелой спички на ярко желтом фоне. Спичка не зажигалась и не была объята пламенем, она отгорела своё, обугленный остов, трупик спички, червячок с черной склонившейся на бок головкой на палочке обгоревшего дерева — грустная графика желтой вотчины. Брендинг желтых, отгоревшая свое спичка, как нельзя лучше характеризовал жизненную философию жителей этого района, поголовно страдающих затяжными депрессиями и меланхолией.

Находясь, тут перед вратами в вотчину желтых мы с Гимениусом словно заразившись неведомым вирусом, впали в легкий ступор. Будто сами на секунду стали желтыми. На исполинских трехметровых желтых воротах и изгороди красовались изображения сгоревших спичек. Возможно, сегодня мы сможем узнать что-то новое, чего пока не знаем, чего не могли знать, ибо пока были всего лишь в начале нашего пути, опасного путешествия на юго-запад за женой и детьми Гимениуса. Мы, молча, сидели в машине, смотря на сгоревшие спички и на закрытые желтые ворота.

Гимениус: — Странно этот район со дня основания в северной части города был, мы ехали на юго-запад, а попали сюда. Не нравится мне вся эта сдвиговая перепутаница, скажу я тебе Корректор. Ну, алфавит нам в помощь. Ну-ка господин Корректор распахните-ка ворота в уголок священной земляной груши!

Я послушно выпорхнул из машины и нарочито торжественно открыл незапертые ворота. Перед нами возникла шикарная прямая, как стрела, дорога, окруженная сомкнувшимися в купол ветвями деревьев, лиственно-хвойная пещера, сумрак убегающего вглубь шоссе манил нас внутрь. Наше путешествие во имя жизни превращалось в увлекательную игру со смертью, где невольными игроками оказались мы с Гимениусом.

Медленно с превеликим достоинством мы въехали в квартал. Желтый поселок встретил безмолвием и пустотой. Уж недалеко стало от жилых строений… Холодный пот, онемение лицевых мышц — шок от увиденного. Вдоль дороги примерно на одной высоте на каждом фонарном столбе или удобной ветке трагические висючки, недвижимые тела удавившихся желтых, ого, сколько их тут. Приставные лестницы, табуретки и стулья, столы и тумбочки и всякая всячина под удавившимися говорили о том, что мы наблюдаем редкое социальное явление — бессознательный массовый суицид. Так много мертвых я не видел никогда и нигде, Гимениус не смотрел на меня, он вцепился в руль, будто руль мог ему чем-то помочь. Чуть позже мы оба заплакали, а на столбах адовыми ёлочными игрушками висели мертвые тела желтокожих. Сколько их?! Мы катились по шоссе уже около двух часов и тела не кончались. Казалось, нет ни одного свободного столба или дерева, все было занято страшными висюльками. Полумрак под густыми кронами деревьев скрывал детали, а волосы погибших слегка развевались от свежего ветерка. У всех желтых были красивые длинные волосы, стоит отметить, нация желтых поголовно носила длинные волосы.

Слезы капали прямо на пол автомобиля, прямо на норковые коврики, которые кое-где уже загрязнились от фиолетовой крови тьмецов. Глядя на коврики из короткого меха норки, мне хотелось выстирать их, заново сделать чистыми и респектабельными, не знаю, что меня подтолкнуло думать о каких-то ковриках, когда вокруг такая грусть на каждом столбе, на каждом дереве, жуть.

Особенно неприятно удивляли места, где асфиксия унесла жизни подростков или людей с маленьким ростом. Тем чтобы добраться до вершины световой мачты или другой перекладины, требовалась изрядная сноровка и смекалка, вход шли все доступные приспособления, нелепые этажерки были сооружены для этого. Вот у мощного дерева справа, табуретка, на табуретке два чемодана, на чемоданах маленькая библиотекарская лесенка, на верхушке лесенки коробки, по-моему, от ботинок — пять коробок, верхняя смята и раздавлена. Выше мертвое тело подростка, который соорудил, целую нелепую кавалькаду из разных предметов, ну чтобы дотянуться до ветки. Высоким, безусловно, было намного проще уходить из жизни, им, было, достаточно, одного стула или небольшой лестницы, а в некоторых случаях и вовсе обходиться без подставок.

Количество тел постепенно редело, и когда мы вкатили в сам поселок с красивыми эко домами, желтых висельников не стало. Уже около трех с половиной часов мы с Гимениусом не проронили ни слова, ни полслова. Просто молчали, да временами роняли на пол скудные мужские слезы, глаза-то уже выплакались совершенно и были красными с паутинкой прожилок. Мы остановились посреди площади. Когда вышли из авто я заметил, что Гимениус захватил с собой топор с длинным древком, и небольшую коробку с хирургическим инструментом. Гимениус явно не договаривает, он что-то задумал, но что, зачем топор и хирургическая коробка. В городе нашей целью была питьевая вода и топливо для писательского лимузина. Я пытался было выспросить у Гимениуса куда мы направляемся, но тот лишь отнекивался.

Ту-ту-ту — услышали невдалеке позывные поезда, правда звук был каким-то потешным и не настоящим, а вернее игрушечным, мы завернули за ближайшее здание и увидели миниатюрную железную дорогу, типа детского аттракциона. Дорога была по кругу, вокруг поросшие, уже знакомым по городским зданиям, сиреневым мхом громоздились разные увеселительные механизмы и сооружения, детское чертово колесо, классическая ромашка, чайные чашки-кабинки на вращающихся буграх, карусель с лошадками вперемешку с мини-машинками и мотоциклетками. Аттракционы были безвозвратно испорченны, поржавели, покрылись мерзким неприятным мхом и посреди всего этого уже бесполезного хлама новенькая железная дорога сверкающая, хромированная и действующая. По кругу на приличной скорости носился небольшой состав, приглядевшись к головному вагону, я увидел, что там находился небольшой желтец, это он время от времени тянул за сигнальный провод и производил потешный и неуместный при данных обстоятельствах — звук ту-ту-ту. Теперь мне стало понятно, для чего Гимениус взял топор праведной злобы. Поезд был автономным и при всех кажущейся мелкости тяжелым, остановить такую махину можно было, только преградив ему путь чем-нибудь громоздким. Гимениус присмотрел большое дерево у путей, и ничего не говоря начал рубить его у основания, временами я помогал ему. Через некоторое время нам удалось повалить дерево прямо на пути, поезд налетел на массивный ствол и, сойдя с рельс, остановился, Гимениус не мешкая, подбежал к паровозику и стал вытаскивать из слегка покореженного от падения состава — мальчика желтеца.

— Я ждал вас господин Гимениус, сказал превознемогая боль мальчик — я умираю, моя история прочитана мастер возьмите их, возьмите мои Glandula predictive (предсказательные железы — латынь) и отправляйтесь туда на фабрику одноруких автоматов. Там все и узнае….

Мальчик так и не закончил последнюю фразу, голова его безвольно откинулась, а из гортани обильно пролилась желтая мутноватая кровь, и малый испустил дух. И мне, наконец, стало ясно к чему та хирургическая коробка на поясе у Гимениуса. Прежде чем начать операцию по извлечению органов Гимениус, с почестями провел обряд отпевания усопшего желтеца. Он достал из пестика на плаще небольшую буквенную солонку и, откупорив её, несколькими перекрещивающимися движениями обсыпал отходящего в пустоту подростка микроскопической латиницей (Окропил латиницей в звездный путь, провожая дух — по Гамильтону). Несколько раз Гимениус наклонялся к мальчику и вероятно шептал ему неправильные английские глаголы и какие-то погребальные пословицы и афоризмы, скорее всего из местного фолклера, признаюсь, прежде я никогда не слышал таких, все эти присказки кончались сложным замочным словосочетанием «желтокой-упокой-прости-да-не-беспокой-уходи-да-на-упокой-разжелти-да-на-усыплёй».

Гимениус уселся на землю, и необычно сомкнув ладони домиком, поднял закрытые глаза к небу, ритмично покачиваясь, он едва слышно все нашептывал какие-то фразы, очень неразборчиво.

— Звучит православная невнятная молитва — подсказал возникший во мне Тим Род. А что такое православная молитва? — спросил я в свою очередь Тима, — молитва это компиляция из слов и букв в которой нет традиционного волшебства лингвистики, ну кроме тривиального содержания. А разве такое бывает? — поинтересовался я у своего не по годам разумного внутреннего человечка — бывает, не бывает кое-где и сейчас так. Не верю, — сказал я — слова не могут быть мертвыми и бесполезными. — Твое право. Православные молитвы тем и примечательны, что буквы слова и тексты их бесполезны и бездейственны — обиженно буркнул Тим и смылся в глубинах бессознательного, он знал там я не смогу его достать.