Седьмое небо
Шрифт:
– Проходите, садитесь, располагайтесь, да хрустите за обе щеки, пока горячие! – улыбнулся он вошедшим ребятам. – Мужики, пиво будете?
– Не, спасибо, Иван Альбертыч, – отказался Костя.
– Может, винца сухого хотите? У меня есть тут одно почтенное «Шато»…
– Не надо им, Иван Альбертович, они сегодня не заслужили! – буркнула Шурик, обиженно поглядывая на брата и Костю.
– Во как! – усмехнулся Иван Альбертович. – Чего, мужики, провинились? Хе-хе! Давайте, прощения просите!
Все поулыбались, попереглядывались, да принялись за угощенье.
– Как отец-то, Костя, что-то невидно его давно?.. – взглянул на Костю Иван Альбертович, прибираясь на столе.
– Да, лежит… с палочкой ходит… радикулит!
– Эк его прихватило! Уколы-то делает?
– Ага, мамка делает.
– А… ну, хорошо тогда, привет передавай.
Иван Альбертович удалился в свою комнату, куда рано или поздно уходят все старики, уступая место следующим поколениям. Не очень приятная вещь!.. отчего-то именно сегодня Костя вдруг подметил, что Иван Альбертович-то очень сильно постарел, и отчего-то гадостное ощущение, что всё вдруг изменилось в одночасье и никогда уже не станет прошлым… настоящим, которое вдруг растворилось в неукротимой реке времени, вцепилось в сердце, время куда-то уходило, время уносило всё, что было так дорого, всё, что составляло основу в детстве, которое совсем не признаёт перемен: в памяти отец Насти, как и его, Костин, родной отец оставались такими же молодыми и сильными, весёлыми и отважными коммунистами, которые не боялись ничего, а теперь… теперь эти два старика ходят с палочками и на них уже мало кто обращает внимание; Костя посмотрел на Настю, которая лицом была совершенно не похожа на отца, скорее всего – в мать, и отчего-то ему вдруг стало ужасно жаль подругу, ну, прямо до слёз, и он даже припал щекой к её плечу.
– Что-то вы сегодня, юноша, явно не в себе! – погладила она его голову своей щекой, ловко отчищая креветки. – Что случилось-то, Котяра, может, поделишься с друзьями?
Костя несколько замялся, решаясь – рассказать друзьям про сегодняшнее своё смятение и про странную встречу на набережной или не стоит, встреча эта и не была такой уж странной, но… отчего-то после этого разговора с мальчиком в большом для него клетчатом пальто, после его тоски по матери, которую он потерял, в голове Кости вдруг появились мысли, которых раньше он за собой не замечал: например, вот, родители… они рождают нас, потом долго и упорно работают, чтобы накормить и одеть, чтобы у нас было всё, что мы только захотим, не спят ночами, сидя у наших кроватей, когда мы болеем, они посвящают нам свою жизнь!.. и грустно от того, что редко мы можем отплатить им, даже не пытаемся остановить их старость… а мы ведь можем… просто нужно остановить на миг сумасшедший бег часов и посмотреть им в глаза, сказать слова, которые у каждого из нас птицами рвутся наружу каждое утро, как только мы просыпаемся несколько отчищенные снами и ещё не успевшие вновь засориться бытовыми отходами! и всё! так просто! но редко кто может пойти на это из-за смутной боязни ошибиться, из-за бешенного темпа современной, бестолковой жизни, которая ведёт нас в Никуда, и, казалось бы, вот он – Пресловутый Смысл Жизни, – в детях, в продолжении Жизни, в Любви, но мы теряем всё это за неминуемой беготнёй уже через час после пробуждения, мы тратим отпущенное нам Здесь время совсем ни на то, для чего оное нам отпущено! Совсем ни на то! Совсем.
«Вот и этот слепой старичок в своей смешной шляпе, видно, сошёл с ума из-за того, что мать его бросила! Или это была его дочь?.. От одиночества он свихнулся!» – подвёл итог Костя, но так и не ответил на вопрос Насти, лишь улыбнулся, виновато покачав головой, всё из-за того же смутного страха ошибиться…
И Оба Шурика ели креветки и грустили, глядя на них.
ПЕРВОЕ НЕБО
…Коридор раскрылся синим цветком на белом фоне и неустойчиво задрожал, грозя исчезнуть в ту же секунду. Трое вышли из перемещающего портала и огляделись. Они стояли в Ледяном Царстве, простирающемся вокруг обледенелыми сосульками скал, белым искрящимся лабиринтом, в центре которого вырастала из вершины горы причудливая ледяная башня, наклонённая под сорок пять градусов относительно кристального зеркала замёрзшей реки, навсегда застывшей в стеклянном онемении своими плавными поворотами и некогда шумными и пенными порогами у подножия горы. Река молчала. Молчали горы. И Косая Башня, казалось, была пуста. Неба здесь словно бы не было и что-то мутно-серое заполняло верх пространства, менялось и перетекало, не в состоянии сохранять стабильность и чёткость форм; воздух был морозен, но ветра не было и, вообще, какая-то белёсая омертвелость и неподвижность льда давила на глаза. Коридор задрожал и закрылся за спинами трёх путников, оставив их наедине с Царством Льда. Взгляды их обратились к Башне.
– Косая Башня, Семеричный, странно… верно? – повернулся к человеку один из его спутников, который был огромным зеленокожим монстром с длинными ручищами ниже колен, в которых он держал огромную дубину, клыкастая пасть его недовольно ощерилась, и красные глазки сузились в бойницы подозрения.
Второй спутник названного Семеричным был полной противоположностью первого: это был маленький пушистый розовый зверёк с огромными голубыми глазищами, занимающими почти всю мордочку, обвислые уши, заканчивающиеся голубыми кисточками, укутывали всё его тельце, делая его похожим на пушистый мячик; он повёл тревожно подвижным чёрным носиком, втягивая воздух, и неопределённо пожал плечами под пледом собственных ушей.
– По крайней мере, это лучше, чем в прошлый раз, когда всё висело вверх ногами, – ответил он вместо Семеричного.
Сам Семеричный неотрывно глядел в тёмные окна Башни, в которых невидно было никакого движения, он сделал несколько неосознанных шагов в её сторону и вновь остановился, оглянулся на своих спутников и вдруг резким, неуловимым движением обнажил два меча, слегка изогнутых на манер алюминиевых ятаганов Беломорья, при этом заметив, как напряглись его друзья: зелёный угрожающе поднял свою головосшибаемую дубину, а розовый сразу затуманил светлые доселе глаза, и уши его вздыбились боевым капюшоном; человек невесело усмехнулся и кивнул в сторону Башни.
– Пошли! Нам туда…
– Может, не стоит, – предостерегающе подал голос розовый зверёк, – помнишь, как печально это закончилось в прошлый раз?! Ты потерял свою первую жизнь! И это после Вечности, прожитой тобой на Земле!
– Брось, Пыш! – недовольно ощерился зеленокожий зверь. – Просто маг Подземелий играл не честно! Это был удар ниже пояса!
– И что? – взглянул на него названный Пышем. – Это не меняет сути! Он отнял у Семеричного жизнь, и теперь его вполне можно называть Шестеричным!
– Не смей!! – взревел монстр, замахнувшись своей убойной дубиной, которая, опустись она на голову розового пушистика, вмиг превратила бы его в мокрое место, которое непременно тут же замёрзло бы на таком морозе, но Пыш даже не пошевелился на этот жест зелёного гиганта, как говорится, и ухом не повёл. – Семеричный всегда останется Семеричным, понял ты, хомяк блохастый! – недовольно процедил гигант, опустив свою дубину.
«Ты прекрасно знаешь, что это не так, Троль!» – тихо, одними мыслями всё же ответил Пыш, ставя последнюю запятую в этом споре; Троль зарычал, но ничего не подумал в ответ.
Семеричный же, из-за которого и разгорелась эта сора, казалось бы, и вовсе не замечал этой распри своих товарищей, созерцая неотрывно Косую Башню, которая вдруг услужливо распахнула для них огромную, тяжёлую ледяную дверь у самого подножия горы.
– Хватит вам, нам всё равно не миновать её и придётся войти внутрь! Как будто у нас есть выбор… – задумчиво обронил он и первым шагнул к Башне с мечами наголо, Башня приблизилась необычно быстро и как-то даже целенаправленно, словно это и не они к ней шли, а она – к ним, заждавшись уже с нетерпением желанных этих гостей.
Внутрь троица вошла по одному.
Семеричный оказался в ледяном конусе, вдоль стен которого уходила в необозримую высь винтовая лестница, сотканная, конечно же, из блестящего морозными узорами льда, больше в Башне не было ничего, да ничего было больше и ненужно.
Троль подымался прямо по стене, не горизонтальной, а наклонённой к реке, словно башня была живым деревом, корням которого не за что уцепиться в этом замёрзшем царстве, и оно всё клонится к земле, не в силах выносить собственную тяжесть…