Седьмое небо
Шрифт:
Пыш пробирался по ледяному лабиринту следом за Семеричным, который уже потерял одну из своих жизней.
Но, так или иначе, встретились они вновь на самом верху, под острым шпилем башни, которым она заканчивалась, нет, заканчивалась она, разумеется, дверью, которая вела…
Куда она вела?
«Выбор всегда есть… ты же знаешь…» – мысленно ответил Семеричному Пыш.
– Мы выйдем через эту дверь? – несколько боязливо покосился на друзей Троль.
Семеричный пожал печами, мол, что ещё остаётся.
– Ещё не поздно остановиться, сен-и-сей, – напомнил Пыш, но Семеричный уже толкнул холодную дверь, из-за которой вдруг хлынул яркий, ослепительный свет.
«Что там?..»
«Второе небо.»
ГЛАВА
Два Шурика
«…Два Ангела да на одно лицо…»
Илья Чёрт
«…Жалко промахнулась Фанни Коплан…»
Трофим
Шурики были братом и сестрой, близнецами-сиротинушками, которые жили ни то на чердаке, ни то в подвале того самого дома царских времён на Фонтанке, в котором жили такие замечательные люди, как рассеянный Кормедон, услужливец Дубянский, светлые Зиновьевы и Костя с Настей; говорят, что жили они там с тех самых пор, когда на своей загородной даче Антон Кормедон выпивал перед сном чарку, подсчитывая при этом счета Канцелярии, в которых он всё время путался. Никто уже и не помнил, как и где, а главное – при каких обстоятельствах Костя и Настя познакомились с близнецами: Шурики тянули за своими спинами на двоих четыре обвисших безвольно крыла, подметая ими грязный пол подъезда, и, вроде как, были с Константином и Анастасией с самого их детства, оттого сделавшись им самыми близкими и лучшими друзьями, Оба Шурика делали всё, что только теперь от них зависело, лишь бы эти двое были счастливы и обережены по жизни, хотя перьев на их опавших крыльях становилось всё меньше и меньше, словно они не справлялись, и по вечерам перья эти кружились в медленном прощальном танце в пролёте лестницы белым мягким снегом, бесшумно опускаясь в бездну, и Шура плакала тогда, мялась в нерешительности у закрытых дверей и так и не решалась… Шурик вставал с подоконника, на котором сидел, глядя на бесконечный лабиринт жёлто-коричневых крыш Питера и уходил, и закат, разливающий кровавые отблески, окрашивал оставшиеся на подоконнике перья в алый. А когда зубастая, промозглая, сквознячно-сифонистая ночь заводила свой реквием в паутине проводов и водосточных труб, никуда не ведущих дождевые воды, они бродили по крышам, любуясь с их неоконченной высоты Спасом-на-Крови, освещающем ночь неугасшей ещё Верой, покуда его радостные купала и весёлые башни возвышаются над тёмными водами Мойки и канала Грибоедова: умирать у воды всегда легче, как и воскреснуть хочется непременно у воды, впрочем, именно так мы и воскресаем… и в самом деле, пусть не сочтут за богохульство верующие, но у стен храма Воскресенья Христова именно радостно и весело, и нет религиозной строгости и замкнутой сосредоточённости вероисповедания, и во всём этом суровом облике средневекового замка сквозит бесконечный оптимизм и радость, детская наивность, воистину этот яркий, разноцветный замок справедливо носит своё имя: и под низкими, угрюмыми разводами тёмно-синих питерских туч на островке хочется смеяться даже с приближением сумерек, смеяться и танцевать зажигательные латинские танцы под ритмичные тамтамы и гитары со страстными красавицами в венках роз, чья смуглая гладкая кожа лоснится в неверном пламени костров, и чтобы было тепло и светло, и чтобы канал не сонно уходил в подворотни города, а непременно журчал, пенился и стремился к морю Марсового Поля, к тёплому нежному морю… Верно Гринивицкий не думал о море, когда решился на свою страшную героическую глупость, и нет теперь судьи ни ему, ни царю акромя Бога и крови людей пролитой ими: даже история часто ошибается и глупо учиться на её ошибках, особенно если они фальсифицированы, народ ошибается тоже, а власть и подавно. Кто теперь прав, кто тогда был виноват? Впрочем, это аксиома: кто теперь виноват, кто тогда был прав?
Но, право, не к ночи я завёл эти свои вольнодумные разговоры!
– Смотри, – указала Шура в тёмное городское небо, – Первая Звезда…
Шурик задумчиво кивнул, тоже созерцая единственную звёздочку, сумевшую пробиться сквозь плотный заслон городского смога, махровым пледом окутавшего горожан, скрыв лабиринты города от Седьмого Неба.
– Знаешь, я знавал одного дальнобойщика, – вдруг начал он, по-прежнему глядя в небо, а не на сестру, – престранный был дядька… он возил по всей необъятной нашей Родине Счастье…
– То есть дальнобойщик, который никогда никуда не ездил? – усмехнулась Шура, весело взглянув на брата.
– Да, типа того, – не принял Шурик её веселья и со всей серьёзностью продолжал: – Я тогда автостопом пытался добраться до Седьмого Неба… – (Шурик понимающе усмехнулась, мол, кто не пытался!) – … он меня подобрал, – Шурик закурил и выпустил в туман неба струйку синего дыма. – Так вот, дядька этот, Николай Борисович, рассказал мне одну занимательную историю…
– Истории я люблю! Особенно занимательные! – вдруг бесцеремонно перебили Шурика, оба Шуры тут же повернулись на голос: на вентиляционной будке сидела Чёрная Кошка, приносящая, как многие думают, несчастье, та самая, которая Гуляет-Сама-По-Себе-И-Лишь-По-Весне-С-Котом, она обвила тонким длинным хвостом все свои четыре лапы и смотрела разноцветными глазами – янтарным и изумрудным – на непроходимость и путанность жестяных крыш. – Давеча Матушка Екатерина рассказала мне одну такую…
– Ты не против, если сначала я? –
перебил её и Шурик.– Нет-нет! Конечно, продолжай, это я так… к слову… просто люблю разговаривать с памятниками… – мяукнула кошка и легла, поджав лапы под себя, принявшись безмятежно рассматривать кончик собственного хвоста, шевеля им у носа; в это время с юга возвращалась стая ворон, улетавших туда на обмен опытом и информацией с другими хранителями.
– Так вот… он рассказал мне, – продолжил Шурик, не спеша покуривая, успевая при этом прислушиваться к шорохам внутри и промеж питерских стен, которые на древнем наречии чертили в воздухе руны и запутники, закрывая этот древний город сам в себя, что б никому из него не было выхода, – как однажды точно так же подобрал попутчика и тот в свою очередь рассказал ему…
– …Истоию одного своего дуга, у котолого был дуг, а у дуга – сотни, знаете ли, подуг!! – вновь бесцеремонно перебили Шурика, самозабвенно картавя: справа от Шуриков и Кошки стоял небольшой лысый мужичок и смотрел на Петроград, указывая куда-то в светлое будущее. – Это не актуально, молодой чеявек! Мы потеяли всю свою самобытность, товаищи! Всю, знаете ли, наодную жилку, так сказать! Мы Оевропились, как последние европопцы, товаищи, это омезительно!! Пловал в искусстве! Пловал в культуре!! Хамство и халюганство!! Да к тому же мы велнулись к тому, с чего начинали! С чем бололись! Капитализм, мля! Всю еволюцию плослали! Всё было напласно!
– «Европопились» – от слова «евреи», что ли? – улыбнулась Шурик.
Мужичок смерил её весьма красноречивым взглядом и погрозил пальцем.
– Это беспобудное сближение с Землями Неназываемого приведёт нас всех в полную опу, так сказать, товаищи! Опомнитесь! Один теевизол и деньги! деньги! деньги! Ничего, совершенно ничаво святого не осталось! Шмотки и сплошной тамас, мать етить! Кама, знаете ли!
Шурик выдохнул табачный дым и пристально взглянул на мужичка, возвышающегося на фоне питерских крыш, заполненных праздношатающимися и прогуливающимися кавалерами с маленькими собачками, похожими на гремлинов из страны Со, и прекрасными дамами, грациозно плывущими под своими зонтиками, что Руслан и Людмила в Летнем Саду, под невнятное бормотание Александра Сергеевича, сажающего тут же рядом какие-то овощные культуры и бормочущего что-то про отряд быстрого реагирования из тридцати трёх бойцов, который вломился к Царице Морей, приторговывающей недвижимостью; а вообще-то вы гуляли по Летнему Саду в полнолуние? это страшное дело, особенно, если это ранняя весна, которая никак не может разродиться… в причудливых лунных тенях оживают все те, кто не видим летним днём в грациозности и уюте сада – летним днём, это парк и не более того, но зимне-весенней ночью, не говоря уже про позднюю осень – это отдельный мир, где, возможно, каждый сможет найти то, что потерял в мире повседневном, но только не подумайте, что я говорю о мистических призраках прошлого или мифах, о лирически-философском настроении, нет, отнюдь, всё, что здесь происходит – вполне реально и осязаемо, всего-то и нужно, что войти в сад в полнолуние, пока ещё не сошёл снег… попробуйте: затаите дыхание, закройте глаза и сосредоточьтесь, затем вдохните полной грудью и прислушайтесь, откройте глаза… видите кресты Пантелеймоновской церкви? а что ещё вы видите?.. что жизнь ваша, хоть вы и не так стары, не удалась? что все, кто ходят рядом намного более счастливы, нежели вы, намного более успешны и знают много больше, чем вы, и умеют гораздо лучше? и что вовсе вы не в Летнем саду, а в русском посёлке, где нет правительства и засученных по локоть рукавов на мозолистых трудовых руках воров, и где царствуют ни Мария-Кизимира и Себастьян, ни холодные каменные музы, боги и богини, европейские императоры и их жёны, а простые русские девушки в расшитых народных платьях стирают бельё в Менажирийном пруду, водят хороводы вокруг беседок, где у двух белых лебедей не подрезаны крылья, и в тени аллей шепчутся влюблённые навек…
Но, право, быть влюблённым целый век это так скушно…
…и скушно от того, что этого просто не может быть.
Но всегда можно испросить совета у мудрого дедушки Крылова, и совет этот всегда будет много ценней всякой любви. Вот он, здесь же, подле молодух, сидит у костра, о чём-то задумавшись, ворчит тихонько что-то себе под нос, покуривает…
– Товарищ, а вы не на улице Химиков проживаете? дом 67, кажется… – покосилась на мужичка разноцветными глазами со щёлками вертикальных зрачков Кошка.
– Ох уж мне эти химики! – погрозил мужичёк кулаком в ночь. – Сашка так плиложили, аж жуть! Я был не согласен совешенно! Это же не гуманно, товаищи! Это Неназываемый знает что! И вот к чему мы плишли? До чего тепель докатились?! До «Ленты» и «Ашана», до «Я-Фона 4 Ж» и постов своей собственной Судьбы! Но нет, гажданочка, – повернулся мужичёк к Кошке, – я с улицы Комсомола.
– А… да-да… точно-точно… Весна 1917… вообще, число «17» – страшное число! – прошипела брезгливо Кошка, дёрнув своим хвостом. – Вспомнить хотя бы семнадцатый шаг Неназываемого!.. – с ужасом округлила она разноцветные глаза.
– Братоубийство… – выдохнула Шурик и поникла. – 17 стих 4 главы… Продолжение быта после Преступления…
– Именно! – кивнула Кошка. – И не разверзлись Небеса, и молния не поразила братоубийцу… но это ли не Небесная Кара – оставить осмысливать содеянное, оставить мучиться с сами собой наедине в собственном уме?!. От всего этого мурашки бегут по шкуре!
– Дуракам всё равно ничего не докажешь, да и сами они вряд ли додумаются до собственной ошибки! – зло буркнул Шурик, зыркнув на мужичка.