Секта-2

III

Мушерацкий, замаскировавшийся под пьянчужку, поджидал ее во дворе. Он служил долго, относился к своей работе с любовью и часто переживал, что, заседая в высоких кабинетах, почти не имеет возможности поработать «на земле». После полученного от Председателя задания он, словно Феникс, возродился и угодил в объятья Мельпомены. В операцию «Копье» был посвящен столь узкий круг лиц, что некоторые задания, требовавшие работы с основными фигурантами, Мушерацкий выполнял лично. Для этого он привез с дачи свой старый гардероб, предметы которого, бывало, использовал, еще будучи лейтенантом госбезопасности во время учений, когда одни курсанты школы КГБ, по легенде – диверсанты в тылу врага, удирали от других, находящихся в роли преследователей. И вот теперь он сидел возле Настиного подъезда, одетый в дурацкий пиджак, явно с чужого плеча и сильно не по росту, настолько, что рукава пиджака заканчивались где-то посередине между локтями и запястьями. Генерал расположился на лавочке и тщательно «косил» под безобидного московского забулдыгу. Помимо пиджака, чья ткань напоминала рыбью шкуру, были на чекисте коричневые запыленные брюки, ботинки с отстающей местами подошвой и сильно стоптанными вовнутрь каблуками, а из-под пиджака выглядывала застиранная рубашка-поло со шнуровкой по вороту и английской надписью «Я люблю делать это», а что именно «делать», было как-то непонятно. В руках перевоплотившийся чекист имел цветастый и пестрый, словно лоскутное одеяло, журнальчик, с обложки которого дерзко смотрела на этот непростой мир какая-то поп-звездулька в леопардовом трико. Увидев Настю, он поднялся, журнальчик бросил на лавку звездулькой вниз, и Настя машинально отметила про себя, что заднюю обложку украшает реклама каких-то роскошных мужских часов. Переведя взгляд на лубянского своего знакомца, она ничуть не удивилась его обноскам, расценив их как вполне удачный камуфляж. Вот только часы Мушерацкий снять не то позабыл, не то оставил их преднамеренно, и они, как две капли воды схожие со своим рекламным изображением в лежащем на лавочке глянцевом журнале, так и сверкали на его запястье, которое не в силах был прикрыть короткий пиджачный рукав.

– Вы? Какими судьбами? Вот уж не чаяла вас вновь увидеть. Что с вами произошло? Вы актер-любитель и с репетиции ушли, не сдав реквизит в костюмерную? – Настя закидывала его вопросами, а сердце ее трепетало: «Снова он появился в моей жизни. Неужели все-таки мы с Ромой попали в большую игру?!»

– Простите за этот маскарад. – Он наклонил голову вперед, получилось немного похоже на легкий извинительный поклон. – Но я решил все обставить так, чтобы предстать инкогнито. Переоделся вот, – он с явным неудовольствием поглядел на свои отчаянно просящие каши башмаки, – переобулся, машину не брал, приехал на метро. Журнал купил модный, отродясь таких не читал. Пишут в нем всякую ахинею, не пойми на кого рассчитанную. По-моему, надо быть законченным кретином, чтобы читать подобное. Сразу видно, что до вашего уровня писакам из этого журнала – как рукой до звезд, не дотянуться. Хотя, конечно, те издания, в которых вы работали, были не чета этому убожеству. Вы, как я вижу, с работы? Устроились по прежнему профилю? Где можно будет теперь почитать заметки журналистки Кленовской?

Мушерацкий вдруг напомнил Насте школьный математический задачник, в котором ответы напечатаны на последней странице. Он явно показывал ей своим тоном, что обо всем прекрасно знает: и о том, что нигде никаких ее заметок прочесть нельзя, и о том, с какой такой работы она возвращается, – но Настя приняла его игру, присела и тем вынудила генерала опуститься рядом. Так они и сидели на лавочке возле Настиного дома, и девушка, стараясь не выдавать своего чрезвычайного внутреннего напряжения, ожидала первых слов Мушерацкого. А чекист как ни в чем не бывало продолжал что-то говорить, все больше о всякой ерунде, не поднимаясь выше уровня рассуждений о погоде и каком-то недавно вышедшем кинофильме, щедро разрекламированном, но при этом, с точки зрения генерала, совершенно бестолковом.

– Да что говорить! Было ведь кино советское, вот это было да-а. А сейчас? Сплошная ерунда, вроде этого журнала, и плагиат на Голливуд, причем убогий. Вы бы зашли во ВГИК, где режиссеров, по идее, готовят, актеров, сценаристов… Да там же одни педерасты! Что они снять-то могут, что придумать?! Они думают не головой, а задницей, вот и выходит у них все через это самое место, вот и загаживают людям мозги. Какая страна, такое в ней и кино. Никудышное. Вы со мной не согласны, Настя?

– У вас есть сигарета? – неожиданно спросила она, но Мушерацкий, разумеется, был спортсменом и никаких сигарет не признавал. – Вы что же, контролируете искусство? Откуда такая осведомленность о ВГИКе?

Он заметно посерьезнел:

– Мы-то контролируем, а что толку? Мы лишь можем констатировать то, что и так очевидно. Можем строить прогнозы, они как раз не так очевидны, но это неплохо, потому что в прогнозах этих нет ничего хорошего. Страну, Настя, ожидает гибель, а потребителям эрзацев, выпускаемых педерастами, нет до этого никакого дела. Они просто не хотят об этом слушать, не хотят этого видеть… Кто-то стоит за всем этим массовым мозговым разжижением, и мы знаем, кто именно, но привлечь этих людей по закону, как бывало раньше, с формулировкой «за идеологическую диверсию», сейчас не удастся. – Он вздохнул. – Играем в демократию. Знаете, я пришел к вам не как лицо официальное, а просто как один думающий человек к другому думающему человеку, поговорить. Представьте себе, что поговорить мне не с кем.

– Что-то не верится…

– Напрасно вы мне не доверяете. Я же вас направил к старику Горшкову? Он мне потом рассказывал, что на вас эта встреча оказала весьма сильное впечатление.

– Да, не скрою, я впечатлилась. Я после известного вам события вообще не склонна ничему удивляться, но все же – неужели это правда? Неужели в какой-то там Затихе существовал специальный отдел или институт, который занимался всякой чертовщиной? Знаете, очень трудно поверить в то, чего я там так и не увидела. Это даже вполне материальных вещей касается. Вот, например, Австралия. Где она там? Отсюда не видать. А есть ли она на самом деле? Понятно, что есть, но ведь я там ни разу не была, не имею никакого представления! А тут такое… – Настя приложила ладонь ко лбу, – голова кружится от всего этого.

– Почему существовал? Он существует до сих пор. Я в нем работаю, – очень просто ответил ей человек в стоптанных ботинках. – Более того, не просто работаю, я его возглавляю. Просто в Затихе оставили опытный полигон, а сам институт переехал в ближайшее Подмосковье. Вы же не предполагаете, что режим перестал интересоваться параллельным миром? Скорее наоборот…

– А Горшков? Что за темная личность? Он что, из разряда «и нашим и вашим»? Как объяснить тот факт, что он, выдавая себя за светило каббалы – шутка сказать, за реинкарнацию самого Адама! – читает лекции, проповедуя каббалистический сатанизм и одновременно с этим служит по вашей части? А этот цирк с каким-то там Лемешевым в Затихе? Вы вообще в курсе, что там произошло со мной и с моим другом? Да мы были на волосок от гибели, его даже поцарапала какая-то тварь!

Мушерацкий вновь склонил голову, словно пытаясь извиниться:

– Кое о чем мне известно, но я могу судить об этом лишь со слов нашего сотрудника товарища Лемешева, он же Горшков, он же Адам, он же черт знает кто еще. Представьте себе, что все это один и тот же человек. Сложно? И тем не менее так и есть. У него удивительная биография, которая лишь отчасти объясняет его небывалые, нечеловеческие способности. Просто свыкнитесь с мыслью о том, что это, так сказать, обыкновенное чудо, живущее среди людей. Он глубоко несчастен, но любит свою родину и ради нее очень многим жертвует.

– Такие люди все еще интересуют режим, вы сказали?

– Да. Притом любой режим. Видите, какие словечки я, генерал, представитель бесчеловечной системы, тут перед вами употребляю? Но я не провокатор, поверьте. Любая система, любой режим бесчеловечны по сути своей. Они создают условия, приемлемые для массы, но не для ярких индивидуальностей вроде вас и вашего друга Романа. Кстати, что с ним?

– Отдыхает от полученных впечатлений, – усмехнулась Настя, вспомнив Ромины вчерашние дурачества: он устроил переполох в китайском ресторане, бегая по всему залу и пытаясь изловить живую утку императорской породы, считавшуюся талисманом заведения. Само собой, после этого безобразия они слегка поссорились. – А зачем вы спрашиваете? Втираетесь в доверие? – с наивным видом спросила Настя. – Что вам от меня понадобилось? Давайте уже, выкладывайте начистоту, хватит вокруг да около ходить.

Мушерацкий просиял, словно только и ждал этого ее душевного всплеска, словно нервозность, с которой Настя произнесла последнюю фразу, с головой выдав свое внутреннее состояние, была ему как стакан воды в жару.

– Молодость и разум, оказывается, вполне совместимые вещи! А я думал, это сочетание осталось где-то в моей юности, был уверен, что нынешнее поколение сплошь состоит из дегенератов. Я искренне рад, что вы мне облегчаете задачу и я могу сразу перейти к делу. Итак, вы тесно общаетесь с одним крайне интересным мне человеком.

– С кем же? – Настя растерянно поглядела на чекиста. – С Ромой, что ли? Но мы с ним в очередной раз поругались. Он что, ухитрился натворить что-то и по линии вашего ведомства?

Мушерацкий очень натурально изобразил удивление:

– Нет, Рома тут ни при чем. Он нас не интересует. Я имею в виду, конечно же, Продана Аркадия Семеновича, ректора академии каббалы, владельца всевозможных активов и сенатора. Анастасия, вы ухитрились подойти к нему с такой стороны, откуда он, что называется, не ждет подвоха. Ничем таким ужасным я вас заниматься не призываю, ни в кого не надо будет стрелять, не надо никого травить. Просто, как бы вам сказать… Ведь вы с ним разговариваете вполне свободно на любые темы? Вот и продолжайте в том же духе, а я иногда стану вам задавать вопросы.