Семья Машбер

Борух-Яков был очень солиден, он прилично одевался. На нем всегда был безукоризненно чистый кафтан. Такую ясную речь, как у него, редко можно было встретить у другого меламеда. Борух-Яков не позволял себе не то что тронуть ученика, но даже громко накричать, поругать его. У Мойше Машбера он занимался только с Мееркой, который был старше и способнее остальных внуков. Летом занятия проходили в саду, в деревянной беседке, спрятанной среди деревьев, а зимой в особой комнате.

В день, о котором идет речь, Меерка плохо воспринимал объяснения. Видно было, что мальчик не вникает в сказанное, что голова его занята чем-то другим. Борух-Яков не поленился объяснить еще и еще раз — без всякого раздражения, не повышая голоса и не выказывая недовольства выражением лица. Когда же Меерка и после этого остался глухим и безучастным, Борух-Яков спросил:

— Что с тобой сегодня, Меерка?

В ответ Меерка расплакался. Это было очень странно. Меерка не относился к числу ленивых и капризных учеников. Правда, Борух-Яков знал его как ребенка немного рассеянного, мечтательного, но за все время их знакомства еще не случалось, чтобы Меерка вдруг заупрямился и не пожелал заниматься. Борух-Яков был весьма озадачен. Но тут же решил: если мальчик плачет, значит, он нездоров. Надо поэтому урок прервать, не докучать ребенку излишними расспросами и не докапываться до причин, вызвавших слезы. Он попытался побеседовать с ним о посторонних вещах и таким образом развлечь его, успокоить. Но Меерка не успокаивался, слезы катились по его щекам, словно он был чем-то глубоко задет и обижен.

— Иди, приляг, Меерка, ты нездоров, — сказал учитель и, встав из-за стола, вышел из классной комнаты в коридорчик, где висело его пальто.

— Ребе, почему вы сегодня уходите так рано? — спросила Юдис, мать Меерки.

— Меерка, кажется, не совсем здоров, у него, очевидно, разболелась голова.

Войдя в классную комнату, где ребе только что оставил своего ученика, Юдис нашла сына сидящим неподвижно за столом. Мать приложила руку к его лбу. Жара не было.

— Почему ты сегодня не занимался?

Меерка ничего определенного ответить не мог. Из его невнятного бормотания стало ясно, что он и сам не знает, что с ним. А дело было в том, что Меерка имел способность улавливать то, что взрослые хотят скрыть. Мальчик чувствовал атмосферу в доме, и это заставляло его по ночам плакать в подушку, а сегодня привело к тому, что он не выдержал и расплакался на уроке.

После того как мать ушла, Меерка некоторое время продолжал сидеть неподвижно. Потом он, сам не поняв зачем, поднялся к Алтеру.

— А, Меерка! — с радушной улыбкой встретил его Алтер. — Заходи, Меерка, как ты поживаешь?

— Ничего, — ответил Меерка, переступая через порог.

— Ты уже сегодня занимался? — спросил Алтер, желая завязать беседу.

— Да, — ответил Меерка.

— Ты уже разбираешься в Талмуде?

— А ты? — спросил в свою очередь Меерка, позволяя себе задать Алтеру вопрос, который он другому взрослому никоим образом не задал бы.

Право на это мальчику давала манера Алтера спрашивать и отвечать.

— Да, — уверенно ответил Алтер.

— Сейчас посмотрим. — И Меерка, подойдя к столу, раскрыл первую попавшуюся ему под руку книгу, как бы приглашая Алтера на экзамен.

Алтер не возражал. Как послушный ученик, он подошел и начал читать. Меерка сразу убедился — Алтер не хвастает. Он держал испытание без малейшей усмешки или выражения высокомерия на лице, какое бывает у взрослых, когда они нисходят со своей высоты к ребенку… Нет, Алтер это делал серьезно. Он завоевывал у Меерки уважение и доверие к себе не только знаниями, но и приветливым обхождением. Мальчику не могло не понравиться, что Алтер, хоть он и взрослый, держит себя с ним, как равный с равным. Меерка вдруг прервал «экзамен», взглянул на Алтера и сказал:

— Знаешь, у моего отца уже нет золотых часов…

— Что? — оторвавшись от книги, спросил Алтер.

— У папы уже нет золотых часов.

— Каких часов?

— Тех, что он держал в замшевом кошелечке, который носил в жилетном кармане.

— Что это значит? Их украли у него или он их потерял?

— Нет, заложил.

— Как это — заложил?

— Их сдали за деньги. Папины часы, и мамины серьги и брошки, и все украшения, и субботние подсвечники.

Меерка говорил правду. В последние дни он заметил, что у папы жилетный карманчик опустел. Когда он спросил об этом, отец, покраснев, с явной неохотой и явным желанием прекратить дальнейшие расспросы смущенно ответил, что часы в починке у часового мастера: «Пружинка лопнула, колесико испортилось»… Не умея лгать, Янкеле Гродштейн солгал дважды, не зная, какая ложь подходит лучше.

Меерка вначале принял ответ отца за чистую монету, но, когда прошло несколько дней, а жилетный карман отца все еще оставался пустым, он задумался. А в пятницу вечером, войдя в столовую, он остановился с раскрытым ртом — стол, в канун субботы обычно уставленный длинным рядом больших и малых серебряных подсвечников со свечами, ярко освещавшими потолок и стены, нынче был словно опозорен. На нем было несколько маленьких потертых медных подсвечников, и свечи едва освещали комнату. При этом, заметил Меерка, у бабушки и мамы глаза были влажные, хотя обе они старались скрыть слезы перед детьми.

В этот же вечер на кухне между кухаркой и горничной Гнесей, когда они заканчивали свои предсубботние дела, произошел короткий разговор. Кухарка сказала:

— Что ты скажешь об истории с подсвечниками? Говорят, их отдали посеребрить. Нет, тут что-то не так… Не нравится мне все это, что-то происходит в доме… Но что бы ни происходило, мы могли бы себе только пожелать хотя бы десятую часть того, что у них еще останется. Тебе имеет смысл стать их невесткой…

Вид субботнего стола буквально потряс Меерку. Ночью он долго не мог уснуть, все вертелся в постели, а когда, наконец, уснул, ему приснились часы с человеческим лицом вместо циферблата, стоящие перед бедняцкими подсвечниками, а сквозь пальцы, которыми они прикрывали глаза, капали слезы. Затем он увидел во сне дедушку, отца и дядю Нохума. Оборванные, грязные, они выглядели нищими побирушками. Втроем они выстроились в ряд — вначале дедушка, затем папа и затем — дядя Нохум. Постояв немного, они вошли во двор, остановились с нищенским смирением около кухни, в ожидании, пока прислуга вынесет и брезгливо сунет им в руки грошовую милостыню.

После этих субботних снов Меерка сделался сам не свой, не участвовал ни в каких детских играх и шалостях, и даже днем перед ним часто возникала картина, которая снилась в ту ночь. Он все время представлял себе своих родителей в лохмотьях. Но так как Меерка никому не мог рассказать о своих тревожных видениях — дети все равно не поняли бы, а взрослые просто накричали бы на него, если бы он стал о чем-нибудь их спрашивать, — то он выбрал себе в собеседники Алтера. С ним можно было говорить обо всем, даже раскрыть перед ним все тайны и секреты.

От вопроса к вопросу, от ответа к ответу Алтер постепенно узнал, что, может быть, будет потеряно все, что накапливалось годами.

В один из дней после визита Меерки в комнате Алтера появилась Гителе.

К этому времени состояние Нехамки заметно ухудшилось. Она таяла на глазах. Отеки ног увеличивались, дыхание становилось все более прерывистым, у нее уже не было сил на то, чтобы сделать несколько шагов по комнате. Кроме постоянного домашнего доктора Яновского, пригласили и другого доктора — Пашковского.