Семья

Она грустно улыбнулась.

— При чем здесь гормоны? Проблема не в них. Проблема в тебе и во всех твоих сомнениях.

Рори попытался взять ее за руку.

— Послушай, мы пройдем этот путь вместе.

— Сомневаюсь. Потому что у меня такое чувство, будто я совсем одна.

— Кэт, прекрати! Ты же знаешь, я терпеть не могу женщин с большими серьгами в ушах.

— У меня такое чувство, будто ты здесь, потому что… как сказать… просто потому что ты сознательный, или потому что у тебя останется чувство вины, если ты нас покинешь, или потому что я тебя поставила в безвыходное положение. Вот какое у меня чувство. Ты меня понимаешь?

— Слушай, давай прекратим этот разговор. Ни к чему хорошему он не приведет.

— Мне кажется, тебе не хватает мужества, чтобы пройти всю дистанцию до конца.

— Неправда.

— Мне кажется, что ты здесь вовсе не ради меня и моего ребенка. Если бы это было не так, то ты бы наплевал на мнение какой-то старой хиппи с курсов. Мне кажется, ты уже пакуешь чемоданы. И рано или поздно нас бросишь.

— Я жду этого ребенка с таким же нетерпением, как и ты!

— А я думаю, что ты похож на мою мать.

И он знал, что ничего худшего Кэт не могла сказать.

Уличное движение было просто сумасшедшим.

Велосипедисты напоминали косяки рыб, несущиеся по запруженным улицам нескончаемыми рядами. Она, конечно, ожидала увидеть нечто подобное в континентальном Китае, но только не это бесчисленное количество машин, не соблюдающих правила дорожного движения, постоянно жмущих на клаксоны, — даже когда все они стояли в заторах на перекрестках. А что будет, если и велосипедисты пересядут на машины?

Когда движение возобновилось, с их такси поравнялся грузовик, задняя часть которого представляла собой высокую проволочную клетку, где находились свиньи.

Причем свиней в ней было огромное множество, просто гротескное, раза в два больше, чем мог на самом деле вместить грузовик. Их туда побросали на головы друг друга, словно у них уже не было никаких прав или чувств, и их хозяин обращался с ними, как с простыми мешками с компостом. И теперь эти бедные животные с красными от ярости глазами боролись за жизненное пространство, наступали друг на друга, отчаянно вытягивали головы, чтобы глотнуть воздуха, орали от ужаса, и от этого крика у Джессики подводило живот.

Ей хотелось как можно скорее вернуться домой.

Картина разворачивалась совершенно не та, которая рисовалась в рекламных буклетах. Ничего похожего на Гонконг. Китай был грязным и жестоким. В Пекине было нечем дышать, в воздухе висела пыль и песок от постоянно наступающей пустыни Гоби. Если Гонконг был полон жизни, то здесь, казалось, каждому приходилось бороться за жизнь. Бороться, сражаться, царапаться, кусаться, наступать другому на горло без раздумий и жалости.

Старый таксист внимательно рассматривал Джессику и Паоло в зеркало заднего вида.

— Амейгуо? — спросил он.

Молодой переводчик, сидящий на пассажирском сиденье, отрицательно покачал головой:

— Ингуо. Они англичане, а не американцы.

Он пристал к ним на площади Тяньаньмэнь, когда они рассматривали взирающий на всех с эпическим бесстрастием огромный портрет Мао Цзэдуна, и в течение нескольких часов выполнял роль их переводчика, гида и сопровождающего лица одновременно. Он показал им Запретный город, древние аллеи и посещаемые туристами сувенирные зоны. С виду он был милым, симпатичным молодым человеком, который назвал себя Симоном и сказал, что он студент архитектурного института. Они спросили, как его зовут по-китайски, но он ответил, что им будет трудно произнести его китайское имя.

— Что вы делаете? — спросил он Паоло на ломаном английском языке. — Что вы делаете в Англии в качестве работы?

Паоло вздохнул и мрачно уставился в окно. Вначале он охотно отвечал на бесчисленные вопросы Симона, но время шло час за часом, а поток вопросов не иссякал.

— Он продает машины, Симон, — ответила за Паоло Джессика, а мужу шепнула: — Не стоит быть таким грубым.

— Да этот парень, наверное, работает в испанской инквизиции! — хмыкнул Паоло.

— Сколько денег зарабатываете? — невинно продолжал расспрашивать Симон, словно речь шла о погоде.

— Не твоего ума дело! — огрызнулся Паоло.

Симон повернулся к Джессике.

— Вы женаты? Или у вас партнерство? Или свободные отношения?

— Мы давно женаты, — ответила Джессика. Она подняла левую руку и показала ему обручальное кольцо. — Видишь?

Симон взял ее руку и внимательно осмотрел кольцо.

— «Тиффани», — сказал он. — Хорошее. Но «Картье», конечно, лучше. А как долго вы женаты?

— Пять… нет, шесть лет.

Симон задумчиво покачал головой.

— А где ваши дети? — поразмыслив, спросил он.

— Господи Иисусе Христе! — воскликнул Паоло. — Их здесь нет! Мы на отдыхе, парень!

— Нет детей, — сказала Джессика.

— Шесть лет, и нет детей? — удивленно протянул Симон.

— Да, вот так, — ответила Джессика. — Такая мы пара уродцев.

Она взяла мужа за руку и сжала ее, рассеянно посматривая при этом в окно на улицы китайской столицы.

Симон развернулся на своем сиденье и шепнул что-то водителю. Старик кивнул в знак согласия. Пробка между тем начала понемногу рассасываться.

Время утреннего приема закончилось, но Меган все еще приглашала сидящих в коридоре пациентов. В кабинет вошла Оливия Джуэлл.

— У тебя там сидит человек с собакой! — провозгласила она. — И все угощают эту собаку чипсами из пакета!

— Не волнуйся, мам. Надеюсь, тебя не укусили.

Оливия наградила дочь взглядом, от которого та невольно улыбнулась: это был тот самый испуганный, хорошо отрепетированный взгляд, который тридцать лет назад приводил в трепет миллионы телезрителей.

— Мы ведь говорим о собаке, не правда ли, дорогая? — Оливия огляделась кругом. — Неужели ты работаешь здесь каждый день?

— Понимаю, это не совсем то, к чему ты привыкла. Но почему в таком случае ты не пошла к своему доктору Финну?

Финн был частным врачом, у которого его мать лечилась еще в те годы, когда сестры были детьми. Меган помнила приемные апартаменты этого врача на Харли-стрит. Ковры с длинным ворсом, глянцевые журналы, комфортные диваны и люстра, которая особенно сильно поразила воображение Меган. Эта приемная напоминала скорее вестибюль дорогого отеля. И лишь многие годы спустя Меган поняла, что самое роскошное в этой приемной было то, что доктор Финн мог потратить на одного пациента тридцать минут.