Сентябрь

Но беседа продолжалась. Говорили о Гитлере, о ценах на пшеницу, о суперфосфатах, о том, что у немцев все дешево, о вспыхнувшей два года назад забастовке батраков, о том, как потом бесчинствовала полиция. Цебуля знал об этом больше всех, он в это время был на строительстве в Жешувском воеводстве. Но это как раз и помешало ему, Мацей заявил, что он, мол, не хозяин, а бродяга.

Маркевич слушал со все возраставшим интересом, Цебуля упрекнул Мацея, что ему все равно, Польша это или не Польша, лишь бы яйца подороже продать. А Мацей обозвал его коммунистом. Маркевич обозлился: как он смеет так обзывать солдата! Черт знает что такое, Гитлер под боком, а они…

Маркевич встал и быстрым шагом направился к хате. Видно, никто не догадался, что подпоручик все слышал. Тот же Мацей сразу же переменил тон:

— Наша армия спасет нас, прогонит немцев…

Но Цебуля не пришел Мацею на помощь:

— Мы тут, пан подпоручик, о разных хозяйственных делах…

Маркевич повернулся и пошел. Шел и знал, что они молчат, ждут, чтобы отошел подальше, и чувствовал себя еще более одиноким. На краю деревни девушки запели грустную, протяжную песню, и на душе у Маркевича стало совсем тоскливо. Может, напиться?

Вдруг из темноты кто-то вынырнул и задел его:

— Кто здесь шляется? — Это был Шургот. Злой как черт, он сразу полез в карман, будто за револьвером. — Ах, это вы. Ну, кавалер, пошли со мной, девки собрались, что-нибудь скомбинируем. Для них офицер все равно что сказочный принц!

— Да нет, посты, часовые… — пытался вывернуться Маркевич.

— Пойдем, пойдем… — Шургот взял его под руку и зашагал быстрее. — Капитана боитесь?

Возле новой, крытой жестью хаты собралось около двадцати девушек. Кто сидел на лавке, кто стоял рядом, отбиваясь от настойчивых ухаживаний солдат. Маркевич и Шургот спрятались за кустами сирени. Солдаты между тем разошлись не на шутку. Один из них подскочил, схватил стоящую с краю девушку за талию и потащил. Поднялся писк, визг, девушки отбивали свою подружку, все сбились в кучу, песня умолкла. Кто-то яз солдат пожаловался:

— Мы их защищаем, а они…

Где-то тут был и Пискорёк, Маркевич сразу узнал его пискливый голосок.

— Пойдем прогоним этих сопляков, — толкнул его Шургот.

Солдаты заметили их тени:

— Смотрите, хлопцы, гражданские!

— А ну пошли, спустим гражданским портки! — крикнул Пискорёк. — Ха-ха-ха! — Остальные встретили его предложение с восторгом. — Айда за мной!

Они кинулись в кусты, тут Шургот вышел им навстречу. В темноте не было видно, кто за кустами, но солдат насторожило, что гражданские не убегают. А когда разглядели, что это офицер, сразу притихли. Шургот приглушенным голосом выругал тех, кто был поближе, остальные разбежались. Это были все капралы, командиры отделений.

— Так точно, так точно! — повторяли они растерянно.

— Так вот вы какие! — не унимался Шургот. — С гражданским населением хуже, чем немцы.

— Темно, не узнал…

— На губе вам будет светлее. Который здесь Пыцлик? Кру-гом… марш, разойдись!..

Можно подумать, что эта команда относилась и к девушкам — вместе с капралами исчезли и они. Проклиная и тех и других, Шургот бросился было за девушками, но вернулся.

— Как сквозь землю провалились! — Он пробежал еще немного. — Ни души! Наверно, на сеновале попрятались. Пойдем! — Маркевич отказался. — Ну, как знаете… — И он побежал во двор, освещая дорогу электрическим фонариком. В желтоватом луче фонаря мелькнули какие-то дышла и колеса, Где-то на улице замер одинокий девичий смех.

Маркевич ушел один. Лаяли собаки, доносились далекие возгласы. Ощупью пробираясь сквозь густые заросли малинника, он свернул к постам, потом вышел в поле, где на фоне неба вырисовывались контуры подсолнухов.

— Стой! — раздался вдруг окрик, и лязгнул затвор. Будто кто-то кулаком ударил его в грудь. — Пароль, стрелять буду!..

Испугавшись, что неопытный солдат может сразу пальнуть, он шепнул пароль и отправился проверять другие посты. Быть может, он искал в этом ненадежном занятии спасение от все возрастающих в его душе сомнений.

Наконец он поднялся на пригорок перед подсолнухами, туда, где были вырыты окопы. Ночь казалась необъятной, кругом ни огонька, темная деревня потонула в ночи, как трухлявая лодка. Впереди сплошная тьма, и черный лес почти нельзя было различить. Может, враг притаился не в лесу, не за километр отсюда, а здесь и через несколько секунд схватит тебя за горло.

Страх и неуверенность овладели Маркевичем. Истины, которыми он руководствовался в Красном и в Подлясье, в начале своей службы, показались ему сомнительными. Напрасно повторял он заклинание: могучие, сплоченные, готовые ко всему… Может быть, потому, что он оказался в полном одиночестве и некому было бросить в лицо эти слова, они показались ему теперь такими легковесными, пустыми и обманчивыми. Настойчиво лезли в голову признания Брейво, откровенные высказывания Шургота, разговор крестьян… Нет, он никак не мог успокоиться.

Хоть бы уйти отсюда, хоть бы не оставаться лицом к лицу с этой огромной, черной, таинственной ночью, хоть бы заставить себя добраться в свою пропахшую мятой каморку и уснуть. И он объяснил сам себе, как командир отряду: «Все это глупости, бабья болтовня! Армия, армия — это сила. Начнем хотя бы с меня, с моего взвода. Ручной пулемет есть? Есть. Позицию выбрал? Выбрал, все подготовил, что в моих силах. Значит, и у тех, что повыше меня, все предусмотрено. Какое я имею право сомневаться? Вот Потаялло, он же обо всем подумал и отдал приказ о дозорах. Выполнять приказы. Наверху все, вплоть до главнокомандующего, думают за меня. Ну а если пошлют на смерть, значит, так надо. Вот основа основ, а остальное…»

Ночь промелькнула быстро, приближался рассвет. Вдруг вдалеке слева взвилась ракета, описала похожую на вопросительный знак дугу и погасла.

12

Лето в этом году выпало сухое и жаркое. Кашубские деревни, где каждый дом до самого чердака был забит дачниками, казалось, разрослись вдвое. На пляже у серо-голубого открытого моря километров на десять непрерывной цепочкой тянулись похожие на кратеры вмятины, оставленные человеческими телами.

Солнце припекало распростертые на белом раскаленном песке нагие тела. Смягченная всевозможными кремами кожа постепенно приобретала все новые и новые оттенки: сперва нежно-розовый, потом кисельный, потом багрово-красный, темно-бронзовый и, наконец, «малайский».

Возле выросших, как грибы, казино было особенно тесно; пляж здесь напоминал мостовую, вымощенную булыжниками задов и бюстов. На узкой полосе, омываемой ленивыми волнами прибоя, верещали дети. В неподвижном воздухе соснового бора стоял чад от горелого маргарина из кухонь трехсот местных пансионатов.

Вечером вся жизнь отступала на сто метров от пляжа и устремлялась к выложенным галькой железнодорожным перронам. Дамы в накидках, пижамах, брюках встречали экспрессы из Хеля. К вечеру затихал ветер, и шум поезда разносился далеко, километров за пятнадцать. Вот и светящаяся точка паровоза. Прощальные слова, поцелуи, обмен адресами. Темные от загара лица, белые зубы в улыбке — вот-вот подойдет поезд. Духота, дым и чад от паровоза, толкотня, стук дверей и снова улыбки. Улыбки из окон вагона, белозубые улыбки на перроне… Вдогонку уходящему поезду мелькают в воздухе платки. Потом провожающие возвращаются на освещенные веранды, пьют и танцуют.