Сентябрь

Тогда она поехала на Вежбовую. И тут была толчея. У главного входа каждые пять минут сменялись посольские автомашины с разноцветными флажками. Разумеется, на министерскую сторону она даже не пошла. Наверху бегали с портфелями какие-то референты, звонили телефоны. Возле кабинета Шембека, дождавшись знакомого советника, обойдя бдительную секретаршу, Гейсс ловким маневром проскользнула к окну и стала там, будто она тут своя. На что можно было рассчитывать, Гейсс сама не знала. Зазвонил телефон, секретарша сказала в трубку:

— Нет, там вице-министр Бурда… Подождите минутку, он здесь уже с час.

Минут через пятнадцать двери распахнулись, и раскрасневшийся Казик уже на ходу кому-то бросил:

— Я же говорил, что это сумасшествие, надо его исправить любой ценой…

Он прошел три шага, вернулся, открыл дверь и сказал еще несколько слов, уже тише. Она поняла только одно: сейчас не время кривляться и выкидывать разные штучки. Бурда вылетел как пуля, ее он даже не заметил или не хотел заметить.

Дольше оставаться было неловко. С независимым видом, бочком, бочком она выскользнула за дверь. Бродила по коридорам, на ходу ловя знакомых чиновников среднего и малого калибра. Один из них сказал: «Еще не все потеряно». Другой, помоложе, буркнул: «Дела очень скверные».

У одного из кабинетов, возле которого никого не было, она услышала громкий голос и приоткрыла дверь. Лысоватый незнакомый человек орал в трубку:

— Обязательно, завтра утром, не позднее чем в двенадцать, текст шифром, лично канцлеру, любой ценой, обязательно приходите…

У Гейсс захватило дух, она оперлась о притолоку, и дверь скрипнула. Лысый господин, не отнимая трубки, покосился на нее, и взгляд его вытаращенных глаз был угрожающ, как дуло револьвера. Гейсс с перепугу хлопнула дверью, убежала и пришла в себя только на лестнице.

Поздним вечером дома, на Саской Кемпе, Гейсс, подобно старьевщице, сортировала добычу последних часов. Жалкие объедки, которых, может быть, и хватило бы на две дневные дозы. Но из всего этого она даже для себя не могла извлечь ничего конкретного. Нет, это немыслимо, чтобы она, в течение нескольких месяцев вселявшая надежду в души тысяч людей, теперь, когда это было так необходимо, и к тому же не кому-нибудь, а ей самой, должна была признаться в полном своем банкротстве.

Она пила черный кофе, вскакивала с дивана, ходила вокруг стола, глядела в окно. В садике перед домом росло несколько лип, над городом расстилалась необычайная темнота, в душе ее было так же мрачно.

Нет, так нельзя! Нельзя, хотя бы из уважения к прожитой жизни, к памяти далекого Тарнобжесского. Нужно стать над повседневностью, решиться на большие обобщения, взглянуть сверху на этот растерянный и униженный до невозможности мир…

Будет или не будет? Осмелится ли тот, кого она в течение двух-трех лет собственным пером защищала от ненависти, охватившей почти всю страну? Осмелится ли он или все-таки возьмется за ум?

Обрывки подслушанных разговоров, чьи-то наполовину забытые высказывания, анекдоты, цитаты из книжек — все перемешалось в голове. Пойди попробуй упорядочить всю эту мешанину, да таи, чтобы получить ответ на один-единственный вопрос: какая чаша весов истории перетянет?

Да, в голове все перемешалось: количество дивизий, самолетов. Кажется, Гитлер вегетарианец. А наша военная промышленность тоже сдвинулась с места… Правда ли, что Гитлер не любит женщин? На что ему Данцигский коридор? Безработицу он ликвидировал… Англичане проигрывают все сражения, кроме последнего… У него трудности с продовольствием, впрочем, немецкая кухня всегда была дрянной… Рузвельт — масон, зато американские фильмы можно смотреть с удовольствием. Советские танки из картона или в лучшем случае из фанеры… Каспшицкого окружают роскошные женщины. У Ромбича тоже есть любовница… Сколько стали дает Рур? Французы испорчены неграми и коммунистами, достаточно присмотреться к жене премьера — настоящая выдра… Цивилизация ограничивает чрезмерный прирост населения и полностью разрешает проблему пролетариата… Наши танкетки отлично приспособлены к польской местности. Может быть, все-таки попробовать договориться — в крайнем случае можно и отдать им этот коридор. Что море? Паршивое, холодное море, лучше выторговать себе что-нибудь возле Одессы… Главное, что в Германии, несмотря ни на что, есть приличные люди, взять хотя бы Геринга. Ночь не принесла ни успокоения, ни ответа на мучившие ее вопросы. Окончательно запутавшись в гуще противоречивых элементов, из которых складывается политическое сознание среднего и даже не среднего европейца, и ослабев от бесконечных волнений и переходов от надежды к отчаянию, Гейсс на рассвете окончательно потеряла голову и решилась на крайность. Ничего не поделаешь, сказала она самой себе, сапожник ходит без сапог.

Она вышла из дому и возле моста Понятовского села в такси. Мост был забит военными обозами, резвые лошади стригли ушами, из щелей подвод сыпалось сено, на асфальте конский навоз. Все это придавало городской мостовой затрапезный вид деревенской улицы где-нибудь в Степане или Малорите во время костельного праздника. Солдатики, сидя на подводах, помахивали кнутами. Гейсс была тронута до глубины души: именно так они выглядели двадцать лет тому назад. Может быть, другие мундиры, более голубое сукно, фуражки… Да и вообще, что тут говорить! Тогда была нужда, горе, а теперь… Она старалась припомнить… Да, каждая повозка выглядела иначе, одна была с решеткой, другая с настилом из досок — видно, служила для перевозки навоза, третья походила на бричку. А тут все — одна в одну, оглобли подогнаны, все дощечки одинаковые…

На мосту была давка, и такси продвигалось с трудом. Нетерпение терзало измученную душу Томиры. Она спешила к цели и в то же время чувствовала какой-то страх и стыд. Она забилась в угол такси, боясь, как бы не увидел ее кто-нибудь из знакомых.

Ее злили эти медленно ползущие, как на похоронах, повозки. Однако она тут же себя за это отругала: можно подумать, что свой стыд и спешку она приносит в жертву «нашим солдатикам».

Дом был на Хожей, она проверила номер — квартира во втором подъезде. Стекла окон всюду крест-накрест обклеены полосками бумаги, стены облеплены инструкциями по противовоздушной и противохимической обороне. Во дворе на кучах свежего песка резвились дети. Приближалось обеденное время, и отовсюду доносились специфические запахи. Едва переводя дух, со страхом озираясь по сторонам — не увидел бы ее кто, — взобралась Гейсс на четвертый этаж и нажала кнопку звонка.

К счастью, пани Мальвина была одна. Среднего роста, с рыжеватыми растрепанными волосами. На бледном, землистом лице горели черные быстрые глаза. Взгляд этих глаз подействовал на Гейсс так, словно она дотронулась до электрического провода. Хозяйка попросила ее сесть и долго всматривалась в клиентку, останавливая нетерпеливым жестом все ее попытки заговорить. Потом машинальным движением стянула покрепче шнуром полы своего грязного бархатного халата, схватила руку Томиры и, почти не глядя на нее, заговорила хриплым, низким голосом:

— Сердце ваше создано для чувств, но вам суждены сильные потрясения и разочарования… остерегайтесь блондинов…

Гейсс хотела было вырвать руку — не за этим она сюда пришла, но при упоминании о блондинах она вся вдруг как-то обмякла и стала с тревогой и интересом прислушиваться.

— Утешение близко… Я вижу его, он высокий, седоватый… Только в третий раз, не раньше, можно позволить поцеловать…

Она закончила, кашлянула и вытерла нос. Ворожея была не старая и, видно, хорошо осведомленная в любовных делах. Гейсс только теперь сказала, что ее привели сюда не личные интересы. Пани Мальвина поморщилась, но за дополнительную плату согласилась и на это. Прежде чем заговорить, она минут пять тасовала, раскладывала и перекладывала карты. А Гейсс, вся под властью ее глаз, голоса и слов о высоком седом блондине, мысленно перебирала своих знакомых и, чувствуя дрожь в ногах и усиленное сердцебиение, с нарастающим ужасом всматривалась в разложенные перед ее носом на столике валеты, дамы, четверки и тузы.

— Великий день приближается. — Голос пани Мальвины стал глубоким и зычным. — Я вижу смерть и уничтожение. Спесивец расставляет войска…

— Значит, будет война! — вскрикнула Гейсс и схватила ворожею за руку. — Наверняка? Прошу, проверьте еще раз, это очень важно!

Пани Мальвина неохотно разложила карты еще раз.

— Будет война. Снова валет пик с восьмеркой. Ничего не поделаешь.

— Но ведь… — Гейсс хотела было уже сослаться на подслушанную ею вчера фразу Казика в министерстве иностранных дел.