Сердце куклы

— Я думал нужно надеть что-то белое, — заметил Антон, неожиданно появившийся в двери, и тут же смутился, — Извини, мне следовало постучать.

"Милый, добрый… и к тому же скромный. Ну почему я не могу полюбить Антона? Это бы сделало мою жизнь значительно проще…", — досадовала на себя девушка, не произнося, конечно, вслух этих слов.

— Все в порядке. Лучше помоги мне, — попросила она, демонстрирую свою абсолютную беспомощность в борьбе с хитросплетениями шнурков, — Так чем тебе не нравится красный? — спросила Долл, когда семаргл приблизился к ней.

— Ты бесподобно выглядишь, — покачал он головой, — Я лишь сказал, что этот цвет немного не соответствует традиции…

— Зато он соответствует мне! — возразила девушка, — К тому же с моим цветом волос и кожи, в белом я бы и вовсе выглядела белой молью.

Она чуть заметно вздрогнула, когда теплые пальцы Охотника коснулись ее холодной кожи. Странно, температура тела у Долл все так же оставалась ниже нормы, хотя фактически она уже не являлась "немертвой".

Антон, ловко справляющийся с непослушными шнурками, вновь возразил ей.

— Тебе любой цвет будет к лицу.

— Не буду спорить, — мягко улыбнулась Долл, — Просто красный мне больше по душе. И вообще, это по-настоящему вампирский цвет. Ну и еще черный. А вот в белом дитя ночи представить труднее.

— Красный — символизирует страсть, кровь и благородство. Черный — покой, одиночество, депрессию. А вот белый — один из самых противоречивых цветов. Он может означать невинность. А может — смерть. В древности это был окрас похорон, — парень задумчиво прикусил губу, — И ты теперь человек, — оспорил он ее последнюю фразу.

— Вампира могила исправит, — фыркнула Долл, — А я пока жива и рассчитываю вернуться в прежнее состояние…

Тут девушка осознала собственную ошибку, но было уже поздно. Антон застыл каменным изваянием, и только его пальцы автоматически продолжали бороться о сложной шнуровкой. Долл практически могла ощущать его нему боль, зависшую в воздухе крошечными электрическими разрядами.

— Ты… ты ведь это не серьезно? — почти прошептал он, хотя чувствовалось, что парню скорее хочется кричать, спорить, доказывать… в общем, совершать все те глупости, на которые обычно толкает любовь.

Последний узел корсета был завязан — какой печальный символизм! Она ведь тоже связана с семарглом — это невозможно отрицать. И пусть с ее стороны, вовсе не любовь удерживает ее, но узы судьбы все равно прочны. Они разорвутся, когда настанет время. Новых узлов уже не будет, а те, что были завязаны прежде, вот-вот разомкнутся.

"Он знает! — вспыхнула в ее голове нежданная догадка, — Разумеется, отрицает, не хочет верить… Но знает, что не сможет меня удержать".

Девушка повернулась к Охотнику. В ее голове порхало столько мыслей… а в сердце вспыхивало столько чувств, от которых она уже успела отвыкнуть. И это было больно. Преимущества вампирского существования, в котором важнее не человеческие ощущения, а скорее инстинкты, казались теперь еще очевидней.

Глаза Долл, обычно переливающиеся, сверкающие жизнью, сейчас были сероватыми и тусклыми… словно кто-то задул внутренний огонь.

— Вряд ли ты сможешь меня понять, — виновато произнесла она, — но хотя бы попытайся… Я чувствую, что это мое. Пусть я не сразу это осознала, ведь Пробуждение было очень болезненным… Но сейчас я уверена: я хочу быть вампиром.

— Ты говорила, что любишь…

Она резко провела ладонью по лбу, словно проверяя, нет ли у нее жара. Жара не было, но ей уже начинало казаться, что весь окружающий мир плавится в лихорадочном бреду. Да и сама она тоже. Ведь следующие слова, которые сорвались с губ Долл, раньше могли бы быть произнесены, только при температуре выше тридцати девяти градусов… они не были истинны на сто процентов, однако, оказались ближе к правде чем то, что было сказано ранее.

— Это ничего не меняет, — девушка слабо вздохнула: что-то мешало дышать по-настоящему глубоко, будто грудь сдавливал даже не дурацкий корсет, а стальные обручи, — И… если ты сейчас уйдешь — это будет самым правильным…

— Тсс, — теплый палец осторожно скользнул по губам блондинки, — Наше время для расставаний еще не пришло. Пока еще, нет.

— Но… — последовала неуверенная попытка оспорить этот вердикт.

Изумрудные глаза семаргла были полны нечеловеческой печали. Тем не менее, он каким-то чудом отыскал в себе силы улыбнуться.

— Я знаю, о чем ты хочешь сказать, — Антон мягко повторил ее же слова, сказанные только что, — И это ничего не меняет.

Охотник бесшумно вышел из комнаты, дав девушке возможность закончить сборы в одиночестве. Долл растерянно опустилась на пол, не задумываясь о шелковой юбке. Хотелось плакать, безумно, до дрожи. Но плакать о других она не умела — разучилась много лет назад. А лить слезы по себе самой было бы глупо… Ведь для нее все складывалось наилучшим образом…

Почему же ей тогда так плохо?..

* * *

Разумеется, они опоздали. По лучшим традициям сказок. Разве что туфельку Долл не теряла, хотя про обувь — это отдельная история. Блондинка успела несколько раз проклясть полное отсутствие вкуса (вкупе с чрезмерной практичностью) У Флай. Потому что ее заставили надеть простенькие черные балетки на плоской подошве (хоть не кроссовки, слава Богу! Долл от Охотницы и это могла ожидать), вместо алых лаковых туфель на каблуке. Это было просто возмутительным преступлением против моды! Но, как сказала Флай: "Будучи нежитью ты могла сколько угодно скакать и прыгать на шпильках, изображая из себя героиню комиксов… А вот в нынешнем состоянии эти подвиги тебе вряд ли удастся повторить". И ведь не поспоришь, черт возьми!

Появление Долл в самый разгар вечеринки, было подобно высадке пришельцев в самом центре Чикаго — незамеченной она не осталась… Ну, конечно, стервозная королева школы вообще являлась персоной, привлекающей внимание. А тут еще и кровавое платье, сокрушающее все традиции Рождественского бала!

Но Долл было не до пристальных (удивленных, шокированных, восторженных, осуждающих — впрочем, последних было немного, в основном преподаватели) взглядов. Антона и его сестру девушка уговорила прийти немного раньше — почему-то ей казалось, что раньше времени им вмешиваться не стоит… Изначально все задумывалось, как игра для двоих. Каин — кукловод. Лера — кукла. Вот только такая роль Долл абсолютно не устраивала, и она была готова бороться и бунтовать, чтобы отстоять свою свободу.

Однако, как бы ей чего-то не хотелось, Каин являлся ее демиургом. Он мог приказывать ей, и только сама Долл решала — подчиниться этим приказаниям, или же хотя бы пытаться сопротивляться. А еще, помимо отношений демиург-сангре, Долл и Первый могли чувствовать присутствие друг друга. И сейчас она, даже не видя вампира, могла знать, что он здесь. Совсем близко.

И вот, ее ищущий взгляд отыскал Убийцу. Его глаза были устремлены прямо на нее, и Долл краем сознания удивилась, что они были не того рубинного оттенка — глаза, которые преследовали ее в кошмарах — непроглядно черные, как безлунная полночь, вот какими были каиновы очи. Они пронзили девушку, пригвоздили ее и обездвижили, лишая воли… "Нет! — яростный разум отказывался покоряться воле создателя, — "Я. Нею Буду. Твоей. Куклой!..". Получилось! Путы были если не разорваны, то по крайней мере, ослаблены. Долл улыбнулась, и не отрывая взгляда от пораженного Каина, двинулась прямо к нему.