Сердце сержанта

— Ты?.. Ты? — изумленно повторял он, держа ее руки в своих и, видно, отказываясь верить своим глазам.

— Я приехала только сказать тебе... хотела видеть тебя, чтобы передать... — Но заготовленные фразы вылетели из головы; она расплакалась.

Как успокаивал ее Генка, как ругал себя! В пылу самобичевания он ударил рукой по бревенчатым перилам платформы так сильно, что ссадил ладонь, и ей пришлось перевязать ему руку платком.

Вместе они прожили совсем немного: Генку призвали в армию.

— Сама виновата! — ворчала ее мать. — Кто ж выходит за парня, который даже срочную службу не отслужил?

Генка писал ей через день — о своей любви, о полетах, о том, как он тоскует без нее, о боевых стрельбах, во время которых он с «первого захода» поразил какой-то «конус»... Вот они, эти письма, столько раз перечитанные, выученные почти наизусть! Как она горевала, что ее с Генкой так быстро разлучили! «Понимаю тебя, женка, сам порою готов, кажется, о стенку головой биться, но... читай газеты, смотри, что в мире происходит!» — писал он не раз.

Ей думалось, что она прекрасно понимает все. Газеты ежедневно сообщали о потопленных фашистскими пиратами в Атлантике судах, о бомбардировке чужих городов. Но далекими, не относящимися к ним двоим, к ней самой казались эти сообщения. Почти как гражданская война, историю которой она проходила в школе. Слово «война» было для нее тогда отвлеченным понятием, таким же, как «капитализм», «кризис», «безработица». Она не могла представить себе, что бомбы будут падать на ее родной город. Даже примерно не знала она, что такое война. Теперь знает. Слишком хорошо.

В августе тридцать девятого года на востоке страны японские самураи затеяли опасную провокацию. Некоторое время не приходили письма от Генки, она была уверена, что он воюет, и очень тревожилась за него. Но в ту пору ему еще не пришлось схватиться с противником: были летчики постарше, с боевым опытом. Когда он приехал домой на побывку, то почти по-детски расстраивался из-за этого.

А сколько она пережила суровой зимой сорокового года, когда залпы раздались ближе, на севере родины! Она знала, что неугомонный Генка подал командованию части несколько рапортов, прося направить его в район боевых действий. «Чего вы так спешите, товарищ Боев? — удивлялся командир части, старый воздушный боец. — На ваш век войн хватит!»

Для нее Генка уже тогда был героем. Андрей и Николай завидовали ему, побывавшему на переднем крае. Но сам он чувствовал себя обойденным: не только старшие товарищи, учившие его летать, — кое-кто из более удачливых его сверстников щеголяли блестевшими эмалью орденами боевого Красного Знамени на гимнастерках.

И настал навсегда памятный июнь сорок первого года.

— Вот теперь всем нам воевать, — непривычно сурово сказал Генка, прослушав сообщение по радио (он проводил отпуск дома). — Я был очень счастлив с тобой, женка, я счастлив, что ты у меня есть. Жаль, у нас сына нет: вместе бы провожали меня, вместе и встречали б. А может, лучше, что нет... Для тебя.

Ей казалось, что без ребенка действительно лучше. И в Средней Азии, куда эвакуировался ее институт, поначалу казалось, что с ребенком было бы намного трудней. Какая она была все-таки дура. Трусливая, жалкая дура! Он так хотел ребенка. А она слушалась свою мать, боялась жизни. «Не время заводить детей, раньше нужно окончить институт, устроить семейное гнездо...» Устроила!

Она не могла выносить одиночество эвакуации. Попасть бы на фронт, в полевой госпиталь. Там она будет ближе к Генке... Все было улажено, оставалось сесть в поезд, когда пришло то короткое, страшное письмо.

Нет, она не будет даже вынимать его из пачки, каждое слово официального извещения и без того навсегда врезалось в ее память... В первую минуту, пробежав бумажку глазами, она поняла лишь то, что гвардии лейтенант Геннадий Боев получил звание Героя Советского Союза. Ее глаза, несомненно, успели заметить два маленьких слова, затерявшихся среди других: «отдавшего жизнь», но сознание еще боролось, не позволяя вдуматься в страшный их смысл. И все же в этих словах заключалось главное. Она отгоняла от себя их, как наваждение: «Нет, нет! Только не это!», а губы уже шептали сами по себе:

— Генки нет! Нет Генки!

И сейчас, в это солнечное майское утро, она снова ходила по комнате, как тогда, в приемном покое тылового госпиталя, где работала сестрой, ходила, сжимая пальцы так, что ногти побелели, и повторяла два слова:

— Генки нет! Нет Генки!..

Тогда она еще не представляла себе до конца, что такое нет и никогда больше не будет. Ей казалось, что произошла какая-то ошибка, что скоро все разъяснится. Но в горле застрял комок — и не проглотить его; сердце придавил тяжелый камень — и не сдвинуть, не пошевелить его...

Она перестала бывать в госпитале, забросила лекции. Зачем все это, если Генки нет?

Она видела, как неслышной тенью ходит за ней мать, как шепчутся по углам родные и товарищи, пришедшие навестить ее. Не хотела, не могла она никого видеть. Она умерла бы тогда, если б не ждала чуда: вот-вот ошибка разъяснится, все еще будет хорошо! И сидела часами, глядя перед собой, прислушиваясь к чему-то.

...Из части, где служил Генка, приехал летчик, чтобы принять самолеты. Он нашел ее, рассказал, как дрался Боев в последний раз, как врезался он в строй вражеских бомбардировщиков, сбил головную машину и сам был подбит. У него был запас высоты, и он мог выброситься с парашютом, но не то Боева ранило, не то он принял другое решение, только направил свой горящий, теряющий управление истребитель в ближнюю машину врага.

— О такой смерти может помечтать каждый из нас! — закончил летчик; его мальчишеское возбужденное лицо не вязалось со словами, которые он произносил. Просто он был очень молод, Гена казался ему старым заслуженным асом. — Эскадрилья носит теперь имя Героя Советского Союза Геннадия Боева. Мы поклялись отомстить за него и уже сбили шесть «мессеров»...

Летчик хотел рассказать что-то еще, но, увидев ее лицо, осекся и стал прощаться. Закрыв за гостем дверь, она опустилась на чужой сундук в прихожей и уже не могла подняться сама. До этого часа она ждала чуда; в глубине души таилась тень надежды: а вдруг все-таки что-нибудь не так, вдруг ее Генка не умер, а только ранен, пусть даже тяжело. Ведь бывали же случаи... Да, случай бывали, но чудес нет.

И тогда внутри словно лопнула какая-то сдерживающая преграда, и слезы полились не переставая.

— Плачь, плачь, дочка! — говорила мать, укладывая ее в постель. — Выплачешься — легче будет, нельзя в себе горе носить...

Но, задыхаясь от рыданий, она знала, что никогда ей не выплакать боль до конца, не привыкнуть к мысли, что ее Генки, живого, веселого, отчаянного Генки нет больше на земле...

В передней позвонили. Бросив быстрый взгляд в зеркало, она провела ладонью под глазами и пошла открыть дверь. Вернулся сосед, забывший флажки для своих дочерей.