Сережик
Шрифт:
— Такая жара, что можно и холодной есть, — заметил я, берясь за ложку.
— Да уж, — согласилась баба Катя. — Жара такая, что все без огня кипит.
— А Сережик где? — спросил я.
— Да кто ж его знает, — чуть приподняла руки с колен баба Катя. — Забежал, сказал, что зуб болит, есть не будет. Рот еле открывал. Я давно ему говорю, съезди в райцентр, проверь зубы…
Поскольку Сережик ничего не сказал бабе Кате о случившемся, я тоже решил молчать. Поблагодарив хозяйку за ужин, я ушел к себе на терраску.
На улице стемнело. Я лег на диван, включил лампу у изголовья и,
Я словно воочию видел перед собой лица отца и сына, но никак не мог вспомнить лица Сережика в тот момент, когда он бросился от меня в кусты. Я мучительно напрягал все свое воображение, стараясь если не вспомнить, то хотя бы представить, и — ничего не получалось. Что было в том лице, увидеть которое мне представлялось необыкновенно важным, самым главным сейчас? Что было в нем такого, о чем память моя предпочитала хранить молчание?
Чуть слышно скрипнула приоткрывшаяся дверь, и в образовавшуюся щель осторожно протиснулся Сережик. Прикрыв за собой дверь, он неуверенно потоптался на пороге, затем шагнул вперед и осторожно присел на самый краешек табурета.
— Ты еще не спишь? — спросил он, не зная, с чего начать разговор.
— Как видишь, — ответил я и отложил в сторону рукопись. — Наверное, я ждал тебя.
Сережик опустил голову. Упавшие со лба волосы закрыли от меня его лицо.
— Зачем он это сделал? — тихо, едва слышно произнес Сережик.
Детские вопросы тем и отличаются, что при внешней простоте на них бывает трудно, а порою просто невозможно ответить.
— Послушай меня, Сережик, не ходи больше туда.
— Они плохие люди.
— Наверное, просто не такие, как ты или я. Поэтому мы и не можем понять их.
— Я не сделал ничего плохого, я не виноват в том, что их собака погибла, — быстро, словно желая оправдаться, произнес Сережик. — Хотя мне ее нисколько не жалко — она тоже была плохой.
— Конечно, не виноват, — согласился я.
— Я не хочу, чтобы они оставались в деревне, — вскинув голову, с вызовом произнес Сережик.
— Ну, здесь мы вряд ли что-нибудь можем сделать…
— Нет, можем!
Резким, быстрым движением Сережик выставил на стол глиняную фигурку и, тут же отдернув руку, зажал ее между коленей.
Свет от лампы падал мне на грудь и почти не освещал поверхность стола. В полумраке я скорее угадал, чем рассмотрел, что это было изображение Артура Тронина.
Сережик продолжал следить за порядком и гармонией в своем игрушечном мире. На этот раз возмутителем спокойствия стал младший Тронин, и Сережик решил избавиться от него.
И тут я наконец вспомнил, на что было похоже
выражение лица Сережика, когда он убегал с тронинского двора. Так, должно быть, выглядело лицо бога, осмеянного теми, кого он создал: удивление, отказ верить происходящему и праведный гнев, сулящий неминуемое возмездие.По-видимому, Сережик уже придумал кару для провинившегося, но, свыкнувшись с положением творца, он еще не до конца вошел в роль судьи и вершителя судеб. И ко мне он пришел, как к равному себе богу, ведающему судьбами иного мира, чтобы получить мое одобрение своим действиям и тем самым разделить со мной ответственность. Что ж, сыграть такую роль мне выпало в первый и не исключено, что последний раз в жизни, так почему бы и нет?
— И что же ты собираешься с ним сделать? — спросил я, указав на глиняного человечка.
— Он еще совсем маленький, а уже такой злой, — тяжело вздохнул Сережик.
— Конечно, он поступил нехорошо, но виноват в этом не только он сам, но и его отец. Я думаю, что именно Тронин-старший, а вовсе не Артур придумал злую шутку с бусиной в конфетной обертке.
— Сын знал, что в фантике не конфета, — с уверенностью в своей правоте произнес Сережик. — И он не должен был делать того, что сделал.
— Но наказать ты собираешься только его одного. Я не вижу фигурки отца.
— Если наказать сына, то тем самым будет наказан и отец.
Пораженный услышанным, я даже привстал с дивана. Воистину, божественное суждение! Уж не читал ли Сережик «Библию»? «Да будет проклят твой род до седьмого колена!» Или как там у них?..
Я удивленно смотрел на Сережика. Сережик же поднял руку и замер. Ладонь его нависла над головой глиняной фигурки, неумолимая, как смерть, готовая опуститься и превратить глиняное подобие человека в бесформенный комок.
У меня мелькнула мысль: что, если Сережик не играет, а на самом деле верит в то, что, уничтожив фигурку, он тем самым способен нанести вред и ее прототипу? А если это и игра, то не слишком ли она жестока для Сережикова полудетского восприятия мира?
— Сережик, — тихо позвал я, так, словно боялся, что от звука моего голоса рука его может неожиданно обрушиться вниз.
Не поворачивая головы, Сережик посмотрел на меня краем глаза.
— Может быть, не стоит этого делать?
Рука Сережика по-прежнему висела в воздухе.
— А что тогда? — спросил он.
Я растерянно пожал плечами.
— Я не хочу прощать.
Я лихорадочно пытался вспомнить хотя бы одну весомую, авторитетную цитату о пользе и необходимости всепрощения. Как назло, в голову не шло ничего, кроме ветхозаветного: «Око за око».
— Черт возьми, Сережик, я не знаю, что тебе сказать. Но… — Стараясь собраться с мыслями, я провел ладонью по лицу. — Кто дал тебе право быть судьей?
Карающая длань Сережика превратилась в указующий перст. Это меня немного успокоило. Кажется, он и сам не был до конца уверен в правильности принятого им решения и был готов к диалогу. Но со мной-то что? Почему я так разволновался из-за какой-то там глиняной куклы?
— А кто дал право ему, — палец Сережика коснулся головы фигурки, — творить зло? Разве для этого он был создан? Разве для этого даны ему руки?..