Сестры
Шрифт:
Спирька презрительно бросил:
– Сам уйду! Председатель строго сказал:
– Погоди! Не прерывай! Твоя речь впереди. Продолжай, товарищ.
– Продолжать нечего, я все сказал. Только повторю то, что сейчас говорила Лелька Ратникова. Ты, Юрка, как видно, хороший парень, а хороших дел стыдишься, не понимаешь до сих пор той истины, что прогульщик, все равно что и рвач,- не товарищ нам, а классовый враг, и с ним нужна - беспощадность!
Председатель оглядел публику:
– Желает еще кто высказаться? Защищайте его, кто с ним согласен, не стесняйтесь. Высказывайте
Но никто не выступил. Чувствовалось, что многие за Спирьку, но не было привычки защищать на собраниях неодобренные взгляды. Настоящие споры должны были начаться потом, в курилках и столовках. Только один пожилой рабочий сдержанно заявил:
– Имейте в виду, товарищи судьи, его семейное положение, когда будете постановлять приговор. Отец у него пьяница и хулиган, бросил семейство, мать из сил выбивается, трое ребят невзрослых.
– А он матери помогает?
– Помогает.
Председатель немножко мягче обратился к Спирьке:
– Ну, говори теперь ты. Защищайся, оправдывайся, сколько можешь.
Спирька угрюмо ответив
– Что ж оправдываться? Побил, не отрекаюсь.
– Нам этого мало. Мы, конечно, можем выгнать тебя с завода и закатать на принудительные работы. Но нам от этого никакой сладости не будет. Я бы тебя призвал исправиться, стать парнем на ять, подучиться, узнать, что такое пятилетка. Ты мог бы быть первым на заводе, ведь ты - парень молодой, красота смотреть, господь тебя, если бы он существовал, наградил мускулатурной силой... Что ты обо всем етим подумакиваешь? Даешь нам слово исправиться?
Спирька мрачно сказал:
– Ну, ясно. Даю.
И опять, забывшись, поглядел в кулак.
Председатель помолчал, потом сказал:
– Будем кончать.
Трое судей и секретарь наклонили головы и стали шушукаться, потом секретарь побежал пером по бумаге. Председатель встал и, спотыкаясь на трудно разбираемых словах, огласил приговор,- что обвиняемый подлежал бы за свою антипролетарскую деятельность увольнению с завода и хорошей изоляции,
– Но!..
– суммируя семейное положение гражданина Кочерыгина и его обещание исправиться, то посему объявить ему общественное порицание и строгий выговор с предупреждением.
* * *
Потом без перерыва начали второе дело.
Опять председатель сам прочел заявление, спотыкаясь и экая. В заявлении было сказано, что комсомольская ячейка привлекает к товарищескому рабочему суду Василия Царапкина за нарушение производственной дисциплины и рвачество.
Председатель вызвал:
– Василий Царапкин.
Медленно поднялся на лесенке Царапкин, в ярком галстучке и в лакированных туфлях на зеленых носочках. Громким голосом он сказал:
– Заявляю суду, что я законным порядком изменил свое имя и фамилию, что меня теперь зовут не Василий Царапкин, а Валентин Эльский.
Хохот покатился по залу. Улыбнулся и председатель. Царапкин вспыхнул и еще громче, покрывая смех, крикнул:
– Я протестую против такого насмешливого отношения к законному постановлению нашей советской власти
и прошу председателя призвать публику к порядку.Председатель сделал серьезное лицо и сказал:
– Она сама в порядок придет... Ну, слышал заявление, понял, в чем тебя обвиняют?
– Ничего не понял.
– Значит, надобно, чтоб тебе это было объяснено. Товарищ Броннер, взойди к нам сюда и объясни, в чем этот парень проштрафился перед рабочим классом.
Бася быстро взошла на трибуну.
– Товарищи! Наш товарищеский и вообще наш пролетарский суд отличается от буржуазного суда прежде всего тем, что в привлечении к суду он руководствуется здравым смыслом, а не какими-то там параграфами законов. Нет в законе такого параграфа, по которому мы могли бы привлечь к суду товарища Ца-рап... Извиняюсь, товарища В-а-л-е-н-т-и-н-а Э-л-ь-с-к-о-г-о (смех). И все-таки он глубоко виновен перед рабочим классом, виновен как рабочий и как революционер-комсомолец...
И Бася рассказала, как Царапкин намеренно медленно работал, стараясь удлинить все операции и тем сделать неверным весь хронометраж.
Председатель взглянул на Царапкина.
– Ну, милой, понял ты, в чем тебя обвиняют? Царапкин презрительно отозвался:
– Теперь понял.- И заговорил уверенным, привычным к выступлениям голосом: - Чтобы заниматься хронометражированием какой-нибудь работы, нужно эту работу понимать. Товарищ Броннер нашей работы не знает, ничего в ней не понимает и, когда я работаю добросовестно, обвиняет меня в предательстве рабочего класса.
И опять он стал говорить о необходимости тщательной работы, о большом браке, который получается оттого, что присохший к колодке лак загрязняет резину галоши.
Со всех концов зала раздались голоса галошниц:
– Это верно. Всего больше от этого брак. Согласилась и Бася.
– Да, верно. А скажи-ка ты мне, Царапкин, сколько ты в месяц вырабатываешь?
– Это тут ни при чем, сколько я зарабатываю.
– Ну, все-таки?
– Ну... Рублей двести.
– А сколько в день отлакируешь галош?
– Пар семьсот. Приблизительно по сотне в час.
– Та-ак...
– Бася вынула свои записи.- Вот. Я твою работу подробно записала, как будто не заметила, что ты дурака валяешь. И выходит, что при такой работе, какую ты делал передо мною тогда, ты в день отлакируешь никак не больше трехсот-четырехсот пар. Ты сам себя, Царапкин, обличил. Стыдись!
Царапкин покраснел и молчал.
– Может, ты неправильно записала.
– Го-го!
– В зале засмеялись.
– Нет, не беспокойся. Запись самая правильная. Председатель сказал:
– Ну, так как же... Валентин Эльский? (Каждый раз весь зал начинал смеяться.) Дело-то твое, Валентин, выходит неважное. Нужно будет тебе подумать над своею жизнью. Видал, сейчас на этом же твоем месте сидел парень,- как, хорош? Оба вы не хотите думать о социалистическом строительстве и о пятилетке. Раньше был старый капитал, при котором один хозяин сидел в кабинете и над всем командовал...
Царапкин слегка усмехнулся.
– Чего смеешься?
– Ты о политике?
– Да! О политике!