Шаль

— Тогда давай возьмем ребенка. — Настроение его менялось каждую секунду, теперь он смотрел на нее умоляюще, и ей вдруг стало его жалко.

— Я подумаю, — покачала она головой.

— Милка, ты правда подумай. Подумай, — он вдруг схватил ее за руку, привлек к себе, обнял и рассмеялся, глаза его загорелись, — как было бы здорово: ты, я и малыш. Мы даже сделаем благородное дело, не побоюсь этого слова.

Мила сидела как оглушенная, еще не до конца понимая, о чем он говорит.

— Если ты согласишься, то я все устрою, у меня есть знакомые в этой сфере. И дядя мой обещал помочь, он, если скажет, они все быстро сделают. Я, собственно, уже обо всем договорился.

— Получается, ты все решил за нас двоих?

— Ну, Милка, не говори ерунды. Конечно, меня интересует твое мнение… Я просто не могу представить, чтобы ты хотела расстаться со мной, нам ведь так хорошо вместе…

— Я в последнее время уже начала сомневаться в этом… Но тогда получается, нам надо поехать, посмотреть ребенка…

— Не надо. Нам сообщат, когда все оформят.

— Подожди, но нужно же приглядеться, узнать его, прежде чем брать домой. А если он нам не подойдет, ну, по характеру…

— Вот о чем бабы думают! — вдруг неприятно оскалился Арсений. — Ты уже и губу раскатала, так тебе и выдадут самого красивого и симпатичного. Это или взятку надо давать, или ждать в очереди годами… Еще тебя проверять будут — способна или нет растить ребенка, благонадежная или нет… А у меня знакомый есть, он говорил, сейчас как раз часто девочек подходящего возраста отдают в детдома.

— Что значит подходящего?

— Ну, мы возьмем новорожденную и никому не будем говорить, что она не наша дочь. Скажем всем, что ты была уже беременна до свадьбы. Пусть все считают, что она наша.

— Но почему? Почему?

— Потому, — он сжал кулаки, — потому у нас так вот все — по-дурацки. Я не хочу, чтобы на нашу семью позор лег, чтобы потом на девочку и на нас, кстати, пальцем показывали.

— А как же наши родители? Что мы им скажем?

— Тут я уже тоже подумал. Надо будет увезти тебя на время ожидания ребенка, месяцев с пяти-шести, якобы на сохранение.

Тогда Мила только покачала головой. Но муж казался таким счастливым, когда говорил о ребенке, так хотел этого, что она в конце концов смирилась и согласилась. Она надеялась, что он наконец успокоится, будет чувствовать себя более уверенно, и в семье наступит покой.

Привыкнуть к этой мысли было не просто. Мила хотела детей, теперь уже стараниями Арсения, внушившего ей эту мысль; ей начало казаться, что это и ее желание тоже. Но в мечтах представлялось, как она будет нянчить своего ребенка, а не чужого.

Зое Павловне новость объявили тут же, объяснили молчание тем, что Мила не хотела раскрывать секрет поспешной свадьбы. И хотя девушке казалось все это странным и неправильным, спорить с болезненно реагировавшим на все мужем она не решалась. Скоро она стала подкладывать подушки под одежду, отчаянно надеясь, что свекрови не придет в голову прикоснуться к ее животу. Арсений позаботился об этом, попросив мать не травмировать жену, объяснив, что та боится родов и любых напоминаний о них.

Родителям она написала письмо, сообщила, что рожать будет в Москве. Те ответили холодно, поздравили с новостью, впрочем, не удержавшись от колкого вопроса, не слишком ли Мила поторопилась.

Ближе к сроку Арсений сказал Зое Павловне, что они поедут рожать в Муром, к родителям Милы, у которых там якобы есть хорошие знакомые врачи.

И вот, наконец, настал день, когда взволнованный Арсений пришел домой и сообщил:

— Документы готовы, завтра поедем забирать девочку. Попрошу друга, чтобы он отвез нас.

Ехать пришлось за город, в областной дом ребенка. Пока Арсений договаривался с персоналом, Мила стояла и ждала, когда вынесут малышку, и испытывала сложную гамму чувств. Она боялась, что девочка у них не приживется, не подойдет им по характеру, что сама она не сможет испытать сильных эмоций, не сможет полюбить маленькое существо, которому предстоит прожить с ними бок о бок много лет. Но когда ей подали плачущий сверток, все эти тяжелые мысли тут же вылетели из головы, и сердце наполнила абсолютная чистая радость.

Девочку звали Лиза, от нее отказались родители, так сообщили Миле и Арсению. Неблагополучная семья, отец и мать — наркоманы, ребенка растили через пень-колоду и в итоге отдали, надеясь, что на воспитании у государства ей будет лучше. Малышка с огромными глазами, наивно глядящими на мир, совершенно очаровала Милу, она влюбилась в нее сразу же, безоговорочно и навсегда.

Арсений увез жену и девочку в санаторий под Москвой, где они и провели две недели. Родителям было сказано, что девочка родилась недоношенной.

После появления малыша в доме забот у Милы прибавилось втрое. Хотя у Лизы характер был ангельский, она почти не плакала и не капризничала, но все равно почти все время уходило на ребенка: пеленание, кормление, купание, стирку пеленок. Арсений был доволен этим, но очень скоро Мила стала замечать, что он как-то равнодушен к девочке. «Вырастет Лизка — он привяжется, будет возиться с ней, воспитывать, а пока она слишком маленькая, он ее не понимает», — думала Мила.

Проблемы с армией решились сами собой, Арсений как-то вскользь сообщил, что ему дали отсрочку. Он говорил что-то еще, но занятая ребенком Мила его объяснения выслушала вполуха.

Их совместная жизнь все так и не налаживалась. После того как они удочерили Лизу, Арсений почти перестал приходить к ней по ночам. Тем более что спала она теперь в детской вместе с Лизой, готовая в любой момент вскочить и убаюкать проснувшуюся девочку, которая хоть и была ангельским, но все же новорожденным младенцем.

«Я сама виновата, — думала Мила, — все время посвящаю Лизке, себя запустила, хожу непричесанная, ему со мной скучно… Я и сама-то для себя стала скучная, никуда из дома не выхожу, ничего не вижу…»

Но она была не права, Арсений хотел ее как никого.

Однажды ночью он пришел в детскую, когда Лиза заснула, схватил Милу за руку и потащил в спальню, здорово напугав ее. А через полчаса в бессильной ярости оттолкнул ее от себя и, перекатываясь по скомканной простыне, заскрежетал зубами, посылая Миле проклятия и ругательства.

От страха она вжалась в стенку, потому что ей казалось, что он готов ее ударить, просто растерзать.

— Почему? Почему? — шипел он, вертясь волчком на кровати.