Шаль

Степанков сварил кофе и ждал Милу. Она вышла из ванной одетой, причесанной и даже подкрашенной. Села на барную табуретку, взглянула на него и увидела сияющие глаза. Тогда она потянулась и поцеловала его в щеку.

— Сейчас я тебя познакомлю со своим другом. Так ты едешь со мной?

— Есть, сэр!

— Машина у подъезда.

Они выпили кофе, съели по бутерброду. Миле было не привыкать спешить, но тут… Да, у него не рассидишься. Деловой-то какой. Что ж, придется подчиниться. Голова гудела, но во всем теле была легкость необыкновенная. Она впервые после многих лет в доме у мужчины.

Дождь все-таки шел. Мелкий и упорный. В джипе было тепло, пахло кожей. У подъезда их встретил Юра, охранник и шофер. В выходной столичные дороги были непривычно пусты. Степанков сел рядом с водителем. Мила устроилась на заднем сиденье и уставилась в окно, занятая мыслями о необычной для нее ситуации. И что все это значит для Степанкова? Кто она ему? Случайная девушка? Нет, таких не знакомят с друзьями. А, будь что будет. О Степанкове и говорить нечего: он был во власти прошедшей ночи. Но при этом совершенно непроницаем. Начальник есть начальник.

— Юра, сейчас едем в наш сток, там нас ждет Михаил Золотарев.

— Есть, Владимир Иванович!

Всклокоченный Мишка, теребя свою диковатую бороду, сидел в стареньком «жигуленке», прижатом к кирпичному забору. Завидев джип, он вышел, широко улыбаясь.

— Что, груз священного долга дружбы не дает тебе спать по выходным? — заорал он, прижимая Степанкова к большому животу. Мила вышла из машины, раскрыла зонтик и встала рядом со Степанковым.

— Мила, это Миша. Знакомьтесь.

— Михаил, — растерянно представился Золотарев. — Целоваться будем? Пьяница, негодник, талантище! Так он вам меня характеризовал?

— Ладно, Миша, что стоять под дождем, вперед! — скомандовал Володя.

Они прошли друг за другом по длинному коридору административного здания, завернули в плохо освещенный тупик. Юра открыл дверь большой комнаты без окон, включил свет, и люминесцентная лампа под потолком замигала, как будто колебалась: включаться или нет. Помещение было заставлено стеллажами. У стен стояли длинные ящики, укутанные в мешковину, какие-то фигурки и даже… фонтан.

Это было еще одно хранилище Степанкова. Покрупнее, чем в лоджии квартиры. Сюда он складывал все, что считал ценным, но громоздким для дома или офиса.

Здесь хранились и Мишкины картины. Их укутали поролоном, завернули в ткань, защитили от света.

— Ну, показывай свои сокровища! — гремел Мишка.

Мила молчала.

— Юра, открывай. Ящики с картинами, которые Слава Коваленко закупал, помнишь?

— Сейчас, Владимир Иванович, момент.

— Не спеши, открывай осторожно. Упаковку не выбрасывай! Посмотрим и снова упакуем.

Юра начал вскрывать, а Мишка хотел закурить. Юра покосился на него, но Степанков нервно прикрикнул:

— Здесь не курят, Миша!

— Все, все, все… — Михаил сел у дверей и стал наблюдать за Юрой, который орудовал гвоздодером.

Сначала Юра открыл все четыре ящика, поставил крышки рядом. Только потом вынул первый холст. Поставил его к стене, затем второй, третий… Володя посмотрел на Мишку. Тот сидел не дыша.

Неожиданно громко раздался голос Милы:

— Господи, откуда это, Володя? Чье? Кто автор? Чудо какое!

— Знакомься, автор перед тобой. Мой друг — Михаил Золотарев, «лучший колорист России», как называет его жена. Прошу любить и жаловать…

— Бог мой, я же думал, что никогда вас, мои дорогие, не увижу. Как же я соскучился. Как по детям родным, честное слово! Ай да Вовка, ай да шельмец! — причитал, раскачиваясь на стуле и вглядываясь в свои полотна, «лучший колорист России». — Не увезли, не увезли вас, родненькие вы мои!

Три зрителя реагировали по-разному. Юра сдержанно улыбался. Степанков настороженно молчал. Мила вопросительно переводила взгляд с одного на другого, как бы ища ответа у каждого.

— Так чье это?

— Очень трудно догадаться! Вовкино! Степанкову принадлежат. Он их купил у меня. А я думал, что это иностранец покупает… Он так все подстроил. Надурил…

— Каталог есть? На французском или на английском? В интернете сайт есть? Такое пропадать не должно. — Мила демонстрировала спокойный практицизм на фоне сентиментально-романтического спектакля огромного бородатого мужчины.

— Нет у него каталога. Даже на русском, плохонького, не то что в интернете. Он у нас такой, посконно-самодельный: читать-писать не умеет, только творить. Остальное за него должны делать другие.

— Это все — к жене моей, Ларисе. Я не член вашего общества потребления. Я — художник. И этим все сказано.

— Да, Лариса, та все сделает, все обустроит, — иронично покивал Степанков.

А Мила все рассматривала картины.

— Агент у вас есть?

— Есть-есть. 007. С правом на убийство. Таланта. Догадываешься, кто? Же-на… Только она ничего не делает. Они страдают вместе. От отсутствия взаимопонимания с обществом ненасытного потребления…

— Миша, вы что, хотите только писать и чтобы вас не трогали, да? — Мила пыталась смягчить натиск Степанкова.

— Да пусть он от меня отвяжется. Умник. И Ларису оставит в покое. Да, агент. Да, хочу только писать. Высокопарно выражаясь — творить. Точка. Все. Ничего мне больше не надо. А на какие шиши я буду каталоги эти делать? За перевод плати! За фото плати! Такие деньжищи вложить надо…

Степанков молчал. Когда последняя картина была вынута, осмотрена, потом завернута и положена на место, он скомандовал:

— Ну, пошли! Юра, мы ждем тебя на улице!

Мелкий противный дождь решил, видимо, на весь день посвятить себя городу и его немногочисленным прохожим. Серенький денек подобрался к обеду. Здесь, в промышленной зоне Москвы, заводы в последнее время практически не работали, и сегодня, в выходной, московские задворки были тихими и безлюдными.

В лужах плавали бурые листья, ярко зеленела мокрая трава. Степанков глубоко вдохнул чистый воздух и подумал, что давно он не был просто так, с друзьями, не по делу, на прогулке. Ему захотелось куда-нибудь поехать в шумное, людное, праздничное место, в новый ресторан, угостить друзей.

— Миша, можно спросить тебя как знатока, куда бы нам поехать пообедать? Так, чтобы место было новое, приятное. Ты же завсегдатай злачных мест. Откройся, светик, не таись. Где вы, гурманы, бражничаете? Я угощаю!