Шалава

— Ясно. Скажи, а ты не жалеешь о той жизни? О богатстве?

— О Кирилле жалею. Родной он мне был. А о богатстве... нет, пожалуй. Кое-что оно, конечно, дает, но слишком много требует взамен.

— Объясни.

— Видишь ли... Я так же, как и ты, родом из развитого социализма. Я люблю посидеть за столом, люблю хорошую компанию, я хочу принимать у себя людей интересных и приятных мне, а не так называемых «нужных» или «престижных». Люблю атмосферу искренности, умные, откровенные беседы на темы, которые почему-то принято именовать отвлеченными. Люблю, когда есть друзья, а не «компаньоны». Друзья без личной корысти к тебе и без камня за пазухой. Люблю уверенность в завтрашнем дне. Беззаботность люблю. Люблю одеваться так, как мне нравится, а не так, как диктует мода, этикет, социальный статус и тэ дэ. И не хочу в жизни играть, притворяться. Хочу быть самой собой. Всегда, в любых ситуациях, с кем угодно — только самой собой.

А богатство... Ну вот суди сам. Кирилл был постоянно, почти круглосуточно занят — обслуживал капитал, обеспечивал его оборачиваемость. Я уж и не знаю, кто для кого больше оборачивался — капитал для Кирилла или Кирилл для капитала. На меня у Кирилла времени практически не оставалось. Да и ни на что не оставалось. Вся жизнь — на нервах.

Периодически он таскал меня на разного рода презентации, премьеры, шоу, где я должна была улыбаться незнакомым и не всегда симпатичным мне людям, выслушивать чье-то хвастовство, чьи-то «философские» рассуждения — как правило, зверскую банальщину, смотреть порой безобразно гнусные порнографические представления, от которых меня тошнило, пить с совершенно никчемными, морально убогими, на мой взгляд, личностями — «партнерами» Кирилла, внимать речам различных знаменитостей, изрекающих чаще всего отчаянную пошлятину, выдаваемую ими за чуть ли не мистические откровения, — и все это ради бизнеса, в интересах бизнеса, в интересах «дела», как выражался Кирилл. То бишь, если разобраться, для увеличения капитала, богатства. А зачем оно при такой жизни? Какой от него кайф?

Или друзья. У нас было много друзей, пока мы не разбогатели. А потом они все... нет, не исчезли, но отношения с ними совершенно изменились. Исчезло равенство... искренность исчезла. Одни превратили нашу дружбу в завуалированное попрошайничество, другие преисполнились едва скрываемой злобной завистью... и тоже неявно попрошайничали. Не изменился только ты, Саша. За это Кирилл и любил тебя, и выделял среди остальных. Он мне рассказывал, как случайно, от Инги, узнал о твоем долге, как впихнул тебе те самые десять штук баксов буквально насильно, как ты категорически отказывался брать. Кирилл тогда был поражен. Хотя чего поражаться? Когда-то и взаимопомощь, и щепетильность являлись нормой нашей жизни. Просто он слишком долго вращался в своем «деловом» мире, отвык.

— Значит, ты все же знала о моем долге Кириллу?— перебил Сашка.

— Ну конечно, еще бы. Только это был не долг, а подарок. Кирилл иного толкования просто не мыслил. Он очень радовался, что смог помочь тебе в трудную минуту. И пожалуйста, не опошляй его поступок дурацкой фразой «Я отдам»!

— Извини... — смутился Таранов, собиравшийся произнести именно эту фразу.

— Понимаешь, Сань, — продолжала Люба мягче, — этот поступок Кирилла, может, единственный, которым я по-настоящему горжусь. Все остальное, что он сделал за период своей карьеры бизнесмена, гордости, откровенно говоря, не вызывает.

— Почему?

— Как тебе объяснить... Бизнес сильно меняет человека. Калечит. Появляется этакий нравственный вывих. Бизнесмен любое проявление жизни, любую вещь, любого знакомого начинает рассматривать сквозь призму денег, выгоды, прибыли. А подобный взгляд не прибавляет духовности никому.

Кирилл сам зверел от своей работы. Срывался, шел в казино, просаживал подчас целые состояния. Слава Богу, не занимал прямо на месте огромных сумм у кого попало, как это случалось с другими. Но не занимал лишь потому, что я запрещала. Только страх перед моим презрением его останавливал. А так... все бы заложил, в том числе и собственную жизнь.

— Ты говоришь — зверел от работы. Почему же он не бросил бизнес?

— Ой, Саша, святая душа... Когда под твою дудку пляшут огромные капиталы, когда ты распоряжаешься судьбами целых регионов и отраслей промышленности, остановиться очень трудно... хочется продолжать и продолжать. Наступает опьянение своим мнимым всемогуществом. А кончается все это пулей в подворотне. Для многих оно так кончается...

— Похоже, ты была не очень счастлива с Кириллом?— осторожно предположил Сашка.

— Не очень... — грустно согласилась Люба. — Нет, сначала мы отлично жили. Но потом, когда он ударился в коммерцию... Я, правда, очень жалела его. Я видела, куда он катится и чем кончит. Только остановить не могла. Оставалось лишь быть с ним до конца. А после его гибели я поставила крест на всей той жизни. Не на нем, не на памяти о нем, а на жизни «богатой госпожи». Хватит, не хочу. И долгов Кирилла наследовать не хочу. Не нужно мне ТЕХ денег. Они-то его и погубили. Сначала задурили, закружили ему голову, а после убили. Выстрелом какого-то безмозглого наемного скота, которого самого чуть позже наверняка ликвидировали. И смерть Кирилла, к сожалению, закономерна...

Вот и подумай, Саша, что дало мне богатство? Возможность покупать богатые наряды? Некоторый бытовой комфорт? И все. Ты вдумайся — и все! Стоит ли это потери мужа — сначала я его потеряла живым, а потом и совсем потеряла? Стоит ли это постылой, неестественной жизни? А ты спрашиваешь...

— Ох, Любка! До чего ж вы с Ингой разные! Просто противоположные! Даже не верится, что за одной партой сидели!

— Дура она, твоя Инга, извини уж, — беззлобно констатировала Люба. — Ограниченная дура. Примитив. Жалко ее.

— А вот она тебя вряд ли когда пожалеет, — задумчиво произнес Сашка. Он даже не догадывался, насколько пророческими окажутся его слова.

Глава 11

Они вышли из загса. Сашка поймал такси — он сегодня безоглядно тратил остатки своих денег. Открыл перед Любой дверцу, поклонился с шутливой, но вполне искренней галантностью.

— Садись первым, — шепнула девушка. — Теперь принято так.

— Почему? — удивился Таранов. Он впервые слышал об этом.

— Чтобы женщина первой выходила из машины. Чтобы ее не смогли неожиданно увезти, похитить, изнасиловать... Примета времени.

Автомобиль мчался по широким, золотящимся листвой деревьев улицам московской окраины. Люба прижалась к Сашкиному плечу.

— Знаешь... у меня такое чувство... Странное такое чувство, дурацкое... Словно все, что происходит с нами,— происходит на самом деле. И заявление наше — не липовое, а самое настоящее.

Таранов чуть улыбнулся, ласково обнял спутницу.

— Может, так оно и есть?

Люба вдруг решительно отстранилась.

— Нет! — сказала она. — Не так! Не хочу ничего покупать. Не хочу платной любви. Я не Инга. Просто чувство дурацкое... Разнюнилась девушка. Извини.

Сашка не обратил особенного внимания на ее слова, почти не услышал их. Он сам испытывал странное чувство эйфории, легкого опьянения происходящим.

Таксист высадил их неподалеку от дома, не подвозя к подъезду — Таранов так его попросил. По дороге Сашка купил в коммерческом ларьке две бутылки шампанского.

— Надо же отметить помолвку! — объяснил он Любе.

— Возьми еще водки. Хоть бутылку. А то недобор будет, — невесело посоветовала она.

— Не будет! — провозгласил Таранов. — Не допустим! Дома он быстро сварганил бутерброды с черной зернистой икрой — вместительную баночку этого лакомства Сашка приобрел заранее. Собрал на стол. С шумом открыл шампанское, выстрелив пробкой в потолок, но не выплеснув ни капли шипучей жидкости. Разлил вино по бокалам.

— Выпьем за нас! — объявил он, подавая один из них Любе.