Шардик

— Да, владыка! — послышался заспанный голос, и уже через считаные секунды женщина шагала к нему с лампой в руке, глядя из-под капюшона мутным спросонья взглядом.

— Послушай, — сказал Кельдерек, — я хочу повидать Эллерота. Ты должна…

Она мигом проснулась и оторопело уставилась на него. Потом отступила на шаг назад, поднимая лампу повыше. Глядя в лицо Шельдры, Кельдерек ясно осознал всю дикость своего намерения, живо представил неодобрительные перешептывания за своей спиной, косые взгляды и хмурое недоумение солдат, раздраженные вопросы Зельды и Гед-ла-Дана; холодное безразличие самого Эллерота, нисколько не тронутого неуместной заботой ортельгийского шамана; и перевранные слухи, которые расползаются среди простого народа, обрастая все новыми домыслами.

— Не обращай внимания, — быстро проговорил он. — Я совсем другое хотел сказать, просто еще не совсем проснулся. Я хотел спросить, видела ли ты владыку Шардика после заката.

— Нет, владыка, но с ним две девушки. Мне спуститься к нему?

— Не надо. Ступай спать. Ничего страшного. Просто туман навевает тревогу… мне вдруг вообразилось, будто с владыкой Шардиком что-то стряслось.

Но Шельдра медлила, и крупное ее лицо по-прежнему выражало недоумение. Кельдерек повернулся и побрел обратно в спальню. Пламя лампы отбрасывало тусклый нимб света в туманном воздухе. Он лег ничком на кровать и уткнулся лбом в согнутую руку.

Кельдерек думал обо всех потоках пролитой крови — вспоминал битву в Предгорье и крики раненых, разносившиеся над бранным полем, когда победившие ортельгийцы строились походным порядком в ночной темноте; разрушение Тамарриковых ворот и последующие часы дымного хаоса; виселицы на горе Крэндор и черепа в зале внизу. Аристократ Эллерот, человек безупречного мужества и чести, употребивший все свои силы для достижения цели, почти сумел заживо сжечь раненого Шардика. И завтра, когда его уложат поперек лавки, как свинью, и кровь хлынет фонтаном из перерубленной шеи, лишь немногие из присутствующих испытают ужас и жалость, присущую сердцу любого деревенского ребенка.

Внезапно Кельдерека охватил безотчетный страх, дурное предчувствие столь смутное и неопределенное, что он совершенно не понял, к чему оно. Нет, подумал он, никаких причин для опасений быть не может. Дело просто в том, что, несмотря на весь ужас, который вызывает у него злодеяние Эллерота, ему претит мысль о хладнокровном убийстве.

— Лучше бы его убили, когда он спускался с крыши, — вслух произнес Кельдерек, зябко поежился и забрался под одеяла.

Он погружался в дрему, просыпался, вновь задремывал и вновь просыпался. Образы яви размывались и таяли, сменяясь причудливыми видениями, и наконец погруженному в полусон Кельдереку представилось, будто он выходит из своего амбразурного окна, как из узкого зева пещеры, и снова видит перед собой озаренные звездным светом Ступени, круто спускающиеся по лесистому склону Квизо. Он уже собирался запрыгать по ним вниз, но услышал за спиной шорох, повернулся и оказался лицом к лицу с невнятно бормочущей старухой из Гельта, которая наклонилась и положила к его ногам…

Кельдерек вскрикнул и рывком сел в постели. В комнате стоял туман, но в окно сочился серый свет утра, и из коридора доносились голоса слуг. Перевязанные раны пульсировали острой болью. Он крикнул, чтоб принесли воды умыться, а потом без посторонней помощи оделся, положил на кровать корону и королевский посох и сел ждать Шельдру.

Вскоре на террасе внизу послышались шаги и приглушенные голоса. Должно быть, приглашенные на казнь начали собираться. Кельдерек не подошел к окну, но продолжал сидеть на краю кровати, в темном облачении до полу, неподвижно уставившись перед собой. Эллерот, думал он, наверное, тоже сейчас сидит в ожидании. Где содержится смертник, он не знал: может, где-то неподалеку; может, достаточно близко, чтоб услышать, как шаги и голоса приближаются, потом удаляются и опять наступает тишина — напряженная, выжидательная тишина.

Едва заслышав поступь Шельдры в коридоре, Кельдерек встал и вышел в коридор, не дожидаясь приглашения. Он осознал, что просто не хочет слышать голос жрицы — голос, который звучал бы точно так же бесстрастно, как всегда, даже если бы она явилась с сообщением, что владыка Шардик воскресил мертвых и установил мир во всей империи — от Икета до Тельтеарны. Шельдра стояла за дверью, с совершенно непроницаемым лицом: ни тени страха на нем, ни тени волнения. Кельдерек сдержанно кивнул, и она без единого слова повернулась, чтобы предшествовать королю. Поодаль ждали остальные женщины, чьи жесткие одеяния заполняли узкий коридор от стены до стены. Он поднял руку, пресекая перешептывания, и спросил:

— Владыка Шардик — в каком он настроении? Не встревожен ли присутствием толпы?

— Он неспокоен, владыка, и свирепо озирается по сторонам, — ответила одна из девушек.

— Ему ой как не терпится поскорее увидеть своего врага, — добавила другая.

Она хихикнула, но мигом умолкла, закусив губу, когда Кельдерек повернул голову и холодно посмотрел на нее.

Повинуясь его знаку, женщины двинулись медленной вереницей по коридору под мерные удары гонга. Достигнув лестницы, Кельдерек увидел внизу клубы тумана, вплывающие в распахнутую дверь, и молодого солдата около нее, который таращился на них во все глаза, переступая с ноги на ногу. Одна из девушек споткнулась и схватилась за стену, чтоб не упасть. Появившийся из зала офицер взглянул на Шельдру, кивнул и быстро вышел наружу. Жрица обернулась и прошептала: «Он пошел за узником, владыка».

И вот процессия уже входила в зал. Кельдерек с трудом узнал его — таким маленьким и тесным он казался теперь; ничего похожего на гулкое, сумрачное пространство, тускло освещенное факелами, где он столь часто бодрствовал ночами в одиночестве и где бросился с голыми руками на кебинского делегата, вершившего свое черное дело. Народу набилось — яблоку негде упасть; свободным оставался только узкий проход посередине, огороженный веревками. В глазах рябило от шляп, жакетов, плащей, доспехов и обращенных к нему лиц, которые безостановочно двигались из стороны в сторону и вверх-вниз, поскольку все присутствующие изгибали и вытягивали шеи в попытках получше разглядеть короля-жреца. Под крышей, точно костерный дым в морозном воздухе, висел туман. Дыры с неровными обгорелыми краями, проеденные огнем в кровле, проступали сквозь него размытыми светлыми пятнами. Зрители были одеты в наряды самых разных цветов — порой броские и варварские, к каким питают пристрастие кочевники и разбойники, — но в промозглом полумраке зала яркость и разнообразие скрадывались, как краски волглых листьев поздней осенью.

Пол был усыпан смесью песка и опилок, поэтому ноги ступали по нему совершенно бесшумно. Пространство в середине зала, перед решеткой, тоже огородили веревками и поставили там большую угольную жаровню, чтобы хоть немного рассеять туман и нагреть воздух. Легкий едкий дым от нее плыл то в одну, то в другую сторону; люди кашляли, и груда углей неровно мерцала, ярко вспыхивая там и сям от дуновений сквозняка. Рядом с жаровней стояла широкая, грубо сколоченная лавка; на нее трое солдат, которым предстояло привести приговор в исполнение, сложили необходимые для казни принадлежности: длинный двуручный меч, мешок отрубей, чтоб засыпать лужу крови, и три аккуратно свернутых плаща, чтоб накрыть голову и тело сразу после удара палача.

На полу в центре пустого пространства лежал большой бронзовый диск, и на нем король-жрец встал лицом к лавке и троим солдатам, а женщины выстроились по обе стороны от него. Кельдерек крепко стиснул вдруг застучавшие зубы, поднял голову и обнаружил, что смотрит прямо в глаза Шардику.

Бесплотным казался медведь в дымном, туманном сумраке, жутким и призрачным, словно джинн, поднявшийся из огня и нависший над ним зловещей темной тенью. Он стоял на дыбах у самой решетки, положив передние лапы на одну из железных поперечин, и пристально смотрел вниз. В мареве и дыме от жаровни очертания исполинской фигуры дрожали и расплывались, и на несколько мгновений Кельдерек впал в подобное сну состояние, порой возникающее при горячке, когда искажается восприятие размеров и расстояний, так что черная муха на освещенном подоконнике кажется силуэтом здания на горизонте, а шум отдаленного бурного потока принимается за шорох стенных драпировок или оконных занавесей. Далеко вдали Шардик, одновременно медведь и могучая гора, наклонял божественную голову, чтобы разглядеть своего жреца, крошечную точку на равнине внизу. В этих далеких огромных глазах Кельдерек — и похоже, только он один, ибо никто больше не шелохнулся и не заговорил, — увидел тревогу, угрозу, мрачное предвестие неотвратимой беды, подобное глухому гулу просыпающегося вулкана. И жалость увидел — как если бы не Эллероту, но самому Кельдереку предстояло сейчас встать на колени у лавки, а Шардик был его суровым судьей и палачом.

— Возьми мою жизнь, владыка Шардик, — вслух произнес он и очнулся от звука собственного голоса.

Женщины, стоявшие по бокам от него, разом повернули к нему голову, иллюзия растаяла, расстояние сократилось до нескольких шагов, а медведь, в два с половиной раза превосходящий ростом Кельдерека, тяжело опустился на все четыре лапы и вновь принялся беспокойно бродить взад-вперед вдоль решетки. Кельдерек видел кровящий струп на чуть поджившей ране от копья и слышал шорох сухой соломы, загребаемой громадными лапами.