Шарманщик

— По Варшавской дороге, всё вперёд. На первый раз хоть в Берлин. Кстати, были у Верочки деньги?

— Денег немного, но она взяла все свои драгоценности, кроме только того браслета, что этот проклятый…

— Желаю ему провалиться в преисподнюю. Значит у неё есть с чем уехать. Экая досада, что она совершеннолетняя! Уж поверьте, что она постарается махнуть подальше.

— А если они на Вену, Жорж?

— Поедем в Вену, очень просто.

— Ну, а если мы её найдём?

— Отнимем, а ему переломаем рёбра. Или нет… Её отнимем и выдадим за Ртищева, и больше ничего.

— А если…

Но тут вошёл камердинер с чемоданом. Разговор пока прекратился, а через два часа Жорж уже усаживал унылого папашу в купе первого класса, в котором им предстояло ехать в Берлин.

IX

Одна за другой летели телеграммы из-за границы на имя её превосходительства генеральши Ермолиной, и все они гласили одно и то же: «ничего нового!» Наконец, через неделю после отъезда отца и сына, телеграф известил опечаленную мамашу, что явилась надежда отыскать её дочь. «Напали на след, едем в Берн», — стояло в телеграмме.

— Берн! Так он ещё и швейцарец! — воскликнула её превосходительство в ужасе.

Между тем, измученный и упавший духом генерал вместе с неутомимым Жоржем действительно напали на след. Расспрашивая всюду кондукторов и железнодорожных служителей и чиновников, разыскивая по всем отелям в Варшаве, в Кёнигсберге, в Берлине, они щедро расточали талеры направо и налево, повторяя на всех языках приметы беглецов: «Молодая девица среднего роста, брюнетка, волосы на лбу подстрижены бахромой, на левой щеке около губ родинка. В чёрной бархатной шубе, обшитой соболями. Господин высокого роста, окладистая чёрная борода и курчавые волосы; в толстом пальто и мягкой войлочной шляпе; на шее красный шарф». Но долго всё оставалось тщетным. Генерал приуныл и жалобно умолял Жоржа вернуться домой, но Жорж упорствовал. Наконец, в одном из берлинских отелей на их расспросы отвечали утвердительно: кельнер и портье видели даму, подходящую к описанию; она была наверное русская — дала два талера на водку. С ней был и господин, но какой — кельнер не запомнил.

— Где же они? В каком номере?

Они уехали в Берн три дня тому назад. Жорж отослал к матери успокоительную телеграмму и потащил папашу в Берн.

Но тут их ожидало горькое разочарование. Отчего-то Жоржу представлялось, что как только они приедут в Берн, так и увидят беглецов, спокойно гуляющими близ железнодорожного вокзала. Вышло совсем не то: уж несколько дней они жили в Берне и снова послали в Петербург извещение, что «ничего нового».

— Довольно, Жорж. Едем домой. Ведь ты видишь, что ничего сделать нельзя.

— Не вижу, папаша.

— Однако, мой милый…

В дверь постучались. Вошёл кельнер с газетами.

— Послушайте, — обратился к нему Жорж, осенённый внезапным вдохновением. — Видите вы этот золотой!?

— Zwanzig Frank? O ja! Excellenz. [5]

— Прекрасно. Теперь, смотрите. Вот фотографическая карточка. Возьмите её. Если вы найдёте даму, которая изображена на этом портрете и доставите мне её адрес, вы получите пять таких золотых. Идёт?

Кельнер живо замотал головой, взял карточку и юркнул в дверь.

5

Двадцать франков? О, да! Великолепно! — нем.

— И ты воображаешь, что из этого что-нибудь выйдет? — спросил генерал недоверчиво.

— А вот, посмотрим, — спокойно отозвался Жорж с того дивана, на котором поместился в своей любимой позе, т. е. вверх ногами, с французским романом в руке.

На другой день он послал за своим кельнером и с удовольствием узнал, что тот отлучился на целый день.

— Вот, видите, папаша; что я вам говорил!? Эти кельнеры здесь все друг друга знают; он обойдёт отели, расспросит своих знакомых и всё разведает лучше любого сыщика. Уж если они здесь, им от него не спрятаться.

— Ну, ещё погоди радоваться.

Но Жорж был прав. Под вечер, часов в восемь его поверенный явился с таинственным самодовольным видом и объявил, что дама найдена, и что экипаж уже ждёт господ у подъезда, чтобы свезти их по требуемому адресу.

Через полчаса они уже были у цели своего странствия. К немалому изумлению Жоржа, экипаж их остановился перед красивым зданием, украшенным гербом и флагом русского государства.

— Это что за дом? — спросил Жорж у проворного кельнера, соскочившего с козел, чтобы открыть дверцы.

— Дом русского посольства, Excellenz.

— Как? Неужели в нашем посольстве согласились укрывать барышню, удравшую из родительского дома с бродягой? Не может быть! — сказал Жорж по-русски и затем уже по-немецки добавил, для кельнера. — Доннерветтер! [6]

— Молодая дама находится здесь, — любезно отозвался кельнер, — и супруг с нею.

— А-а, смуглый такой господин высокого роста, с чёрной кудрявой бородой?

— Прошу извинения у господ, но господин совсем не смуглый, нет. Скорее белокурый и бороды не носит.

6

Гром и молния! В смысле «Черт побери!» — нем.

— Так это не они! Это совсем не они!

— Excellenz, даму я нашёл, а насчёт господина мне ничего не было приказано. Дама та самая, — настойчиво уверял кельнер.

— Ну, будь что будет! Форвертс [7] , марш! — воинственно воскликнул Жорж и побежал вверх по лестнице.

Папаша поплёлся за ним, уговаривая его успокоиться.

— Уж ты ради Бога с ней не горячись, если это она! — повторил он.

— Не беспокойтесь; я с ней и разговаривать не буду. Вы её сейчас берите и везите к нам в отель. А с этим негодяем я сам справлюсь.

7

Вперед! — нем.

— Смотри, Жорж, эти итальянцы народ опасный. А вдруг у него ножик или кинжал?

— Ну, вот ещё!

— Пожалуйте, господа!

Перед ними отворилась какая-то дверь, в которую впустил новоприбывших очевидно уже предупреждённый лакей. Они миновали переднюю, ещё одну комнату, вошли в столовую, где навстречу им поднялись со своих мест господин и дама, сидевшие за очень мило убранным чайным столом. Да, они их нашли: это была Верочка и её похититель. Взглянувши мельком на сестру и убедившись, что это действительно она, Жорж прямо бросился к шарманщику, накинулся на него как разъярённый зверь, вскрикнул, отшатнулся и принялся душить его в своих объятиях. Генерал взглянул, заморгал и начал протирать глаза…

Перед ним стоял Павел Александрович Ртищев.

Прежде чем его превосходительство мог придти в себя, Верочка уже висела у него на шее и со слезами и поцелуями просила у него прощения, восклицая, что Поль — самый лучший муж в свете, и что они, честное слово, собирались сами писать!

— Поль, как я рад! В жизни я не был так рад! Верочка, поцелуй и меня, душка! — кричал Жорж, в восторге.

Поцелуи и объятия сделались общими; в смятении генерал несколько раз поцеловал Жоржа вместо Верочки, а Поль тоже ошибся и поцеловал Верочку. Наконец, все успокоились.