Шесть дней

Тоня расхохоталась. Она вообще потом смеялась не переставая - и когда качались на качелях, и когда стреляли в тире, непрерывно прыскала в какой-то забегаловке с надписью "Буфет", куда они зашли перекусить. И было у нее при этом лицо зрелой, очень красивой женщины. Андрей сказал ей об этом, а Тоня, чуть смущенно улыбнувшись, ответила, что очень рада этому, и от такой бесхитростной откровенности у него почему-то закружилась голова. Андрей выпил стакан какого-го грузинского вина, и, когда они вышли, голова закружилась еще сильнее, может оттого, что очень давно не пил, может от близости Тони, - но только все вокруг стало зыбким, неотчетливым и не внушающим полного доверия. Березы, например, приобрели розовый оттенок, а лица прохожих - сиреневый.

Они вернулись на танцплощадку и снова танцевали, а маленький человечек во фраке, дирижируя, время от времени посматривал на Андрея, и наконец, хитро, заговорщицки подмигнул.

"Чертовщина, - подумал Андрей, - во всем этом определенно есть какая-то чертовщина".

Они гуляли до позднего вечера, а потом целовались в подъезде. Андрей хотел ей предложить подняться к нему, но никак не мог решиться, сильно волновался и почему-то начал думать о том, что она намного старше его, что он любил ее, только не помнит этого, любил еще мальчиком, очень сильно, но как бы издалека, понимая ее недоступность и безнадежность своих чувств. А тут судьба сделала ему такой подарок, и его мальчишеские грезы, ночные мечтания вдруг обрели плоть и кровь.

Проводив Тоню, Андрей увидел, что окно у Геннадия Петровича еще светится, и рискнул зайти.

– Вы извините, я так поздно.

– Ничего, - замахал руками учитель, - последнее время я очень мало сплю. Хотите чаю?

Андрей не помнил, сколько просидел в гостях, и спохватился, когда начало светать. Учитель много курил, все время заваривал новый чай и непрерывно говорил, страстно говорил, расхаживая взад-вперед перед окном.

– Вы вот сказали, что мои идеи совершенно не соответствуют духу вашего времени. А по-моему, наоборот, - все идет к тому. Ваше ближайшее будущее представляется мне прекрасным, а те проблемы, о которых вы говорили, - совершенно несерьезными. Вы подошли к той черте, когда почти все скоро будет казаться несерьезным. Несерьезны мощные комбайны и гигантские авиалайнеры, несерьезны огромные магазины и электромобили. И уж совсем несерьезны ракеты, рвущие озонный слой земли. Несерьезна сама игра в технику. Техника многое может усилить - наступательность, агрессивность, жадность. А все хорошее в усилении с ее помощью не нуждается. Серьезна только любовь, память детства, серьезно ожидание чуда.

Андрей тоже накурился, мучила изжога, глаза слипались. Он буквально падал головой на стол, и временами голос учителя доносился до него словно через толстый слой ваты. Когда он брал себя в руки, заставлял сидеть прямо и вразумительно отвечать, то окружающее все равно казалось нереальным, фантастическим, просто невозможным - учитель, дымящийся "Трумэн" на столе и ночной, пьянящий воздух юности, вливающийся в окно.

"Ничего этого нет, потому что не может быть", - думал он.

– Я завидую вам, смертельно завидую, - уже в коридоре, провожая, шептал ему учитель, боясь разбудить соседей, - десять-двадцать лет - и вы достигнете такого понимания смысла бытия, что ваша жизнь радикально изменится. Вам не хватает только любви, той любви, о которой я вам говорил вчера. Только через нее человек достигнет совершенства. Помните, как у Павла о любви - "мы отчасти знаем и отчасти пророчествуем, когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится".

Оставшиеся четыре дня пролетели, как один. Андрей почти не спал. Дни и вечера он проводил с Тоней, а ночи - с учителем в бесконечных разговорах. Он был влюблен в Тоню, в Геннадия Петровича, в Москву, любил весь этот нелепый, неуклюжий мир с его мрачными коммуналками, огромными очередями, толпами плохо одетых людей и дурацкими кинофильмами. В кино они ходили каждый день и, сидя в последнем ряду, робко и безудержно целовались, словно им было по шестнадцать лет. И все это время в Андрее росло ощущение хрупкости времени, в котором он оказался. Словно дорогая старинная люстра висит на тоненьком гвоздике, еще секунда - и она рухнет, зазвенит, и все вокруг погрузится во тьму. Впечатление было таким явственным, что Андрей старался тише говорить и не делать резких движений. Оно еще более усилилось двумя встречами - сначала с Чаплиным из Сокольников, тот шел навстречу, правда, на этот раз не во фраке, а в потертом пиджачке, и опять таинственно подмигнул. А потом в окне проезжавшего троллейбуса он увидел свою сослуживицу из соседнего отдела. Андрей машинально махнул ей рукой, но она смотрела куда-то мимо и не заметила.

Он приходил домой под утро, валился на диван и тут же засыпал, успев только подумать: "Какой странный окружает меня мир. Словно сон. Давнишний детский сон. И, несмотря на мои усилия, он все-таки разваливается. Жаль, что опять не посмотрел в зеркало".

Он даже не подозревал раньше, что способен на такую сильную, безоглядную любовь. Тоня была молода, красива, умна, но что-то еще в ней было неуловимое, что и составляло самую суть и что никак не мог понять Андрей, и от этого еще сильней любил. Иногда ему казалось, что Тоня и не любит его вовсе, вернее, совсем не так любит, как он ее, а так, как, например, природа могла бы любить свое непутевое, заблудшее создание.

– Знаешь, - говорил он, - иногда мне кажется, что я живу не здесь, не в этом времени, а где-то далеко-далеко в будущем. И мне там очень плохо.

– Почему? Ведь с каждым годом жизнь становится лучше?

– Нет, не становится. Мне кажется, что нам там очень плохо, хотя далеко не все это понимают. Мы несемся куда-то, быстрее и быстрее, и страшно, как будто впереди пропасть, и не можем остановиться. Бросаем удочки в прошлое, чтобы зацепиться там, стать на якорь, но ничего не получается. Мы выдергиваем из прошлого умных людей, но они не в силах нам помочь. Мы им кажемся сумасшедшими, а они нам - наивными простаками.

– А Геннадий Петрович? Он тоже был бы в то время простаком?

– Не знаю, наверное.

– Какие странные фантазии. Ты, наверно, много работал и сильно устал.

– Как бы ни была развита техника, - говорил ему в последнюю ночь учитель, наклоняясь над столом и впиваясь в Андрея своими грустными глазами, - какую бы защиту от стихии человек не изобрел, рано или поздно он осознает, что ни техника, ни наука, ни все общество в целом не имеют никакого значения, когда остаешься один на один с ночью, Вселенной, со своим подсознанием, когда надо решить самый важный в жизни вопрос.

Андрей спустился на свой этаж, ему было грустно и хотелось плакать может, от безмерной усталости, а скорее - оттого, что завтра он снова уйдет в свое четкое, как коридор в институте, будущее, оставив позади это прекрасное и запутанное время.

– Но все-таки что в нем прекрасного?
– вслух спросил он себя и распахнул окно на площадке.
– Чем оно так держит меня?

Луна, огромная, яркая, плыла, слегка задевая верхушки замерших тополей и подсвечивая их желто-синим рассеянным светом.

"Вероятно, тем, что здесь еще не порваны связи с живым смыслом существования. А пока эти связи не порваны, люди в глубине души спокойны, какой бы судорожной и нервной ни была бы их внешняя жизнь. Люди надеются, что скоро настанет счастливая жизнь, верят в то, что человек по природе своей добр и существуют простые очевидные законы, которые всем управляют".

Тишина стояла, как вода в глубоком колодце. Андрей услышал, как стучат часы на руке. И тогда ему показалось, что еще один миг, еще одно усилие - и что-то необратимо изменится в нем, ему откроется тайна Тониной любви, тайна самого себя, заброшенного сюда и заблудившегося, потерявшегося в своих воспоминаниях и чувствах.

Услышав шорох за спиной, он обернулся. Тоня стояла у его дверей.

– Ты что?

– Я не хотела заходить к Геннадию Петровичу, ждала тебя здесь.

Не зажигая света, они прошли в комнату.

– Давай немного поспим, у меня голова чугунная.

– Ты спи, а я посижу, посторожу твой сон.

Он лег и стал всматриваться в ее силуэт на фоне окна, пытаясь разглядеть лицо, но ничего не было видно.

– Знаешь, Геннадий Петрович вовсе не из прошлого, а из будущего. Время его еще не настало.