Штиллер

– Деревня называлась Парикутин. Теперь это имя носит новый вулкан, так я заканчиваю свой рассказ.
– Ежели вы когда-нибудь попадете в Мексику, милый доктор, побывайте в Парикутине. Дорога, правда, ужасная, но зрелище стоит того, особенно ночью: камни, раскаленные докрасна, взлетают на пятьсот метров ввысь, а грохот - словно лавина рушится! Кратер изрыгает клубы дыма, похожие на огромную цветную капусту, только черную и красную, изнутри подсвеченную пламенем. Еще недавно извержения довольно часто следовали друг за другом, каждые три, пять, девять минут - новый сноп раскаленных камней, они гаснут в воздухе, еще не коснувшись земли. Первосортный фейерверк, поверьте! А лава! Из темных застывших недр, ярко освещенных луной и все же непроницаемых, толчками, словно кровь черного буйвола, выбивается наружу пурпурная лава. Должно быть, она совсем жидкая и текучая, так как молниеносно устремляется вниз по склону горы, медленно тускнея до следующего толчка - до новой плавки подземной доменной печи, сверкающей, как солнце, насыщающей ночь убийственным жаром, изнутри дающим жизнь нашей планете. Есть на что поглядеть. Я помню щемящее душу ликованье, охвативший меня исступленный восторг, как в пляске - дикарской пляске, - ужас и ликование! Должно быть, такой восторг испытывают непостижимые для нас люди, вырезая из собственной груди горячее сердце.

Мой защитник записывает.

– Парикутин?
– спрашивает он.
– Как пишется это слово?

– Как произносится.

Болтаем о том о сем. Я привык к другому сорту сигар, но и эта недурна. Мы снова отвлеклись от дела (так он называет свою писанину).

– Господин доктор, - кричу я ему вслед, в коридор.
– Работал ли я на этой плантации, не стоит запрашивать, напрасный труд, господин доктор! Даже ваше швейцарское посольство ничего не найдет!

– Почему?

– Из-за лавы.

Все равно он даст телеграмму.

Я не их Штиллер! Чего они от меня хотят! Я несчастный, пустой, ничтожный человек, у меня нет прошлой жизни, вообще нет никакой жизни. Зачем я им лгу? Все равно я останусь в своей пустоте, в своем ничтожестве, в своей действительности, ибо бегства нет и не может быть, а то, что они мне предлагают, - бегство; не свобода, а бегство в роль,

Почему не оставляют они меня в покое!

Господин доктор Боненблуст (так зовут моего адвоката) встретил на аэродроме даму из Парижа, считающую себя моей женой, и, по-видимому, совершенно очарован ею.

– Я только хотел вам сообщить, - говорит он, - что дама прибыла благополучно. Она, конечно, вам кланяется.

– Благодарю.

– Сейчас она в гостинице.

Он не может усидеть на месте, он торжествует, потирает руки, словно дама из Парижа - мощное орудие, которое, несомненно, принудит меня к капитуляции.

– Господин доктор, я не возражаю, я согласен, пусть дамы посещают меня, но предупреждаю вторично: я человек необузданный, чувственный и способен на все, особенно в это время года.

– Я ей сказал.

– Ну, и?..

– Дама настаивает на свидании с глазу на глаз. В понедельник, в десять часов, она будет здесь. Она говорит, что знает своего мужа лучше, чем он сам себя знает, его необузданность просто фантазия, давнишний его конек. Она уверена, что сладит с вами без посторонней помощи.

Он снова угощает меня сигарой.

– В понедельник, в десять, - говорю я.
– Отлично!

Кнобеля, моего надзирателя, начинают раздражать мои расспросы касательно дамы из Парижа, называющей себя моей женой.

– Да говорил же я вам, - бурчит он, - вид у нее шикарный, а духами от нее на весь коридор пахнет!

– А какие у нее волосы?

– Красные, как варенье из шиповника, - говорит он. Описать ее он не в состоянии, хотя отвечает на все мои вопросы. Но чем больше я о ней слышу, тем хуже ее себе представляю.

– Лучше поешьте, - говорит он.
– Сами посмотрите, может быть, эта дама совсем не в вашем вкусе, хотя упорно называет себя вашей женой.

– Мой вкус!
– смеюсь я.
– Рассказывал я вам про маленькую мулатку?

– Нет.

– Вот это мой вкус!

– Мулатка?

– На Рио-Гранде это было.
– Я заговорил таким тоном, что Кнобель сразу садится.
– Вдруг... А хлеб у вас есть, Кнобель?
– прерываю я сам себя. Он вскакивает и кладет на стол полкаравая. Я отрезаю толстый ломоть, откусываю кусок. Кнобель опять садится, а я жую и, только кончив жевать, продолжаю: Так значит, вдруг... сидим мы у костра, - вечера в пустыне адски холодные, а дров и в помине нет, жжем замасленные концы, от них больше смрада, чем тепла, - и обсуждаем с контрабандистами, как переправиться через границу, дело в том, что меня опять разыскивали, - вдруг из-за красных скал появляется он.

– Кто он?

Когда рот набит рыхлым хлебом и минестрой - я торопливо хлебаю, пока не остыло, - рассказывать невозможно.

– Кто?
– повторяет Кнобель.
– Кто появился из-за скал?

– Лимузин, - говорю я наконец, но не могу отказать себе еще в кусочке этого чудесного хлеба, - разумеется, краденый лимузин. Роскошное зрелище, скажу я вам, словно флаг золотой пыли в закатном солнце. Лимузин мчится по пустыне, как бешеный, качается на песчаных волнах, точно лодка вниз-вверх!..

– Понятно.

– Конечно, он видит наш огонек.

– И что же?

– Выстрел!
– говорю я.
– Но малый за рулем не останавливается, и мы, конечно, решаем, что это американская полиция... Опять выстрел! И опять! И что бы вы думали, Кнобель, кто сидит в лимузине?

– Кто же?

– Джо.

Я хлебаю свою минестру,

– Какой такой Джо?

– Ее муж.

– Чей? Мулаткин?

– Ясное дело.

– Цорт побери!

– Негр, - добавляю я, - милейший малый, но не в тех случаях, конечно, когда у него уводят жену. Посмотрели бы вы, как сверкнули в темноте его зубы! Будь здоров!

– Ну? И что ж?

– Мы любили друг друга.

– Вы с мулаткой?

– Я только спросил ее: "Ты кого любишь, его или меня?" Она поняла. И кивнула. Выстрел! И больше ни звука про Джо.

– Убили?

– Наповал!

– Цорт возьми!

– Она обняла меня, - говорю я.
– Вот каков мой вкус!

Кнобель наливает мне вторую тарелку минестры. Он внимателен, как кельнер, обслуживающий богатого клиента.

– Негров я люблю, - говорю я, - но не переношу женатых мужчин, даже если они негры. Хлопот не оберешься, ну их совсем! Мы, конечно, тут же махнули через границу.

– В Мексику?

– Фары мы выключили. Слева Рио-Гранде. Справа - полная луна.

– Это было ваше третье убийство?

– Вроде того...

Разумеется, нехорошо, что Кнобель столько времени торчит в моей камере, остальным всегда достается холодная пища. Он уже держит в руках ведра, но все еще стоит у порога. Не знаю, чего он ждет.

– Человек - хищный зверь, - достаточно общо замечаю я.
– Уж поверьте мне, Кнобель, а все прочее - чепуха!

Но он все ждет.

– Как вспомню, что впервые я встретился с Флоренс в горящей лесопильне!