Штиллер

– Вы лжете, - говорит он.

Вероятно, он ждал, что я покраснею; он до сих пор ничего не понял.

– Как прикажете впредь верить вам, - ноет он, - я поневоле буду сомневаться в каждом вашем слове, положительно в каждом, после того как мне в руки попал этот альбом. Пожалуйста, - говорит он, - взгляните сами на эти фото!

Фото как фото, а что между пропавшим Штиллером и мною существует какое-то внешнее сходство, я отрицать не собираюсь, но, несмотря на это, я вижу себя совсем другим.

– Зачем вы лжете?
– твердит он.
– Как мне защищать вас, если вы даже со мной не хотите быть до конца откровенным?

Этого он постичь не может.

– Откуда у вас этот альбом?
– спрашиваю я.

Молчанье.

– И вы отваживаетесь утверждать, что никогда не жили в этой стране и даже не представляете себе, как можно жить в нашем городе!

– Без виски - не представляю!

– Взгляните, а это что?

Иной раз я пытаюсь ему помочь.

– Господин доктор, - говорю я, - все зависит от того, что понимать под словом - жизнь. Настоящая жизнь - жизнь, оставившая отзвук в чем-нибудь живом, не только в пожелтевших фотографиях, - ей-богу, не всегда должна быть великолепной, исторически значительной; настоящей может быть и жизнь простой женщины-матери, и жизнь мыслителя, оставившего по себе память в мировой истории, но дело тут не в нашей значительности. Трудно определить, отчего жизнь бывает настоящей. Вот я говорю - "настоящая", а что это означает? Вы можете возразить, что человек всегда идентичен себе. В противном случае его вообще не существует. Видите ли, господин доктор, иногда человеческое существование, пусть самое жалкое, тем не менее может быть настоящим, оставляет отзвук - пусть лишь в преступлении, в убийстве, в осознанной вине, например; печально, конечно, но из этого не следует, что над убийцей кружат стервятники. Вы правы, господин доктор, я жонглирую словами. Вы меня понимаете? Я говорю очень неясно, если я не лгу - просто так, для отдохновения. Отзвук - тоже не более чем слово, должно быть, мы вообще говорим сейчас о том, чего не можем выразить, постичь. Бог - тоже отзвук, совокупность по-настоящему прожитых жизней, во всяком случае, мне иногда так кажется. А слово "отзвук"? Быть может, жизнь, настоящая жизнь, просто нема не оставляет за собой ни образов, ни фотографий, вообще ничего, что мертво!..

Но моему защитнику достаточно того, что мертво.

– Вот пожалуйста!
– говорит он.
– Здесь: вы кормите голубей, вы, и никто иной, - а на заднем плане, сами видите, кафедральный собор! Вот пожалуйста!

Спору нет: на заднем плане (правда, не слишком четко) виден небольшой собор - кафедральный, как величает его мой адвокат.

– Все зависит от того, что понимать под словом "жизнь", - еще раз говорю я.

– Вот, - он листает альбом, - пожалуйста! Анатоль Штиллер в своей мастерской, Анатоль Штиллер на Пиц-Палю, Анатоль - рекрут, с обритой головой, Анатоль у входа в Лувр, Анатоль по случаю присуждения ему премии беседует с муниципальным советником...

– Ну и что?
– говорю я.

Мы все меньше понимаем друг друга. Если бы не сигара, которую он принес, хотя и зол на меня, я вообще не стал бы разговаривать с ним, и, пожалуй, так было бы лучше. Все равно это пустые разговоры. Напрасно стараюсь я втолковать ему, что и сам не знаю всей правды, но, с другой стороны, не желаю, чтобы мне доказывали, кто я такой, с помощью лебедей и муниципальных советников, и что я разорву в клочки любой новый альбом, который он мне притащит. Напрасно! Он вбил себе в голову, что я Штиллер, и только как Штиллера он может меня защищать, а мое сопротивление, желание остаться самим собою, считает дурацким притворством. И снова кончается тем, что мы оба орем.

– Я не Штиллер!
– ору я.

– Кто же вы?! Кто?!
– орет он.

P. S. Его сигара устыдила меня. Откусываю кончик, затягиваюсь - первые затяжки всегда особенно душисты, особенно терпки, - но аромат этой сигары поражает меня, я вынимаю ее изо рта, чтобы получше рассмотреть... Так и есть! Даннеманн. Моя любимая марка! Legetimos! 1 Значит, опять...

1 Настоящие! (исп.)

Вчера в Давосе. Все в точности, как описано у Томаса Манна. Вдобавок весь день льет дождь. Несмотря на это, совершаю заранее намеченную прогулку, по желанию Юлики любуюсь на белок, нюхаю еловые шишки, которыми щедро снабжает меня защитник. Будто я отрицаю, что у шишек одуряющий запах! В ресторане, тоже заранее намеченном, меня кормят улитками - лакомое блюдо, но после них, как известно, долго воняешь чесноком. Я вижу, как Юлика и адвокат обмениваются взглядами, ждут, когда я разражусь признаниями, хотя бы зальюсь слезами. И все же я наслаждаюсь, сидя за столом, покрытым белой скатертью. Беседа не клеится, я рассказываю про Мексику; горы вокруг, хотя и очень маленькие, напоминают о Попокатепетле, о перевале Кортеса; завоевание Мексики всегда казалось мне занимательнейшей повестью.

– Все возможно, - говорит мой защитник, - но мы здесь не для того, чтоб вы рассказывали нам про Кортеса и Монтесуму!

Они хотели показать мне санаторий, где лежала Юлика, но он, оказывается, сгорел, и моего защитника это ужасно огорчает. После обеда подают кофе, вишневую настойку, сигары. Не пойму, зачем они так тратятся. Эта экскурсия обойдется примерно в двести швейцарских франков; мы с адвокатом путешествуем в тюремной машине (надо еще прибавить довольствие шофера и жандарма). Юлика едет поездом. Должно быть, в хорошую погоду здесь очень славно. Внизу, в долине, мы обгоняем маленький поезд, Юлика машет нам рукой.

Смертельно боюсь повторения!

Фрау Юлика Штиллер-Чуди обнаружила у меня над правым ухом шрам и спрашивает, откуда он. Я говорю:

– Один человек хотел меня застрелить.

– Нет, правда?

Сочиняю какую-то историю.

P. S. Чем чаще я вижу Юлику, тем больше убеждаюсь, что она вовсе не такая, какой показалась мне при первом свидании. А какова она, я сказать не умею. Порой она непринужденно-грациозна (особенно когда нет моего защитника), обезоруживающе невинна. Лицо, словно только что созданное, только что разбуженное дыханьем творца. Она сама как будто удивлена - дама в черном костюме и парижской шляпке, окутанная дымом сигарет, - удивлена, что ее еще не знал ни один мужчина! Не понимаю без вести пропавшего Штиллера! За внешностью зрелой женщины прячутся ожидания девушки, минутами она так хороша, что просто шалеешь. Неужели Штиллер этого не видел? Она беспредельно женственна, но многое в ней еще дремлет, ждет своего часа, и только в ее глазах, когда она хоть на мгновенье перестает считать меня Штиллером, я вижу отблеск откровенного желания и ревную к мужчине, который когда-нибудь ее разбудит.

Повторение! А ведь я знаю: все зависит от того, удастся ли перестать ждать своей жизни за пределами повторения, но по доброй воле (наперекор принуждению) сделать повторение своей жизнью, признав: да, это я... Но опять (и в этом тоже повторение) достаточно одного слова, одного жеста, пугающего меня, пейзажа, о чем-то напомнившего, и все во мне обращается в бегство без надежды достигнуть какой-то цели - только из страха повторения.

Сегодня в душевой маленький еврей, намыливая мне спину, сказал, что видит меня в последний раз, потому что на днях он повесится. Я посмеялся и отсоветовал ему. Потом обычное шествие по коридорам, с полотенцем на шее...

Последняя новость.

– Наберитесь терпенья, уже недолго, - говорит мне Кнобель, - и вы получите свое виски, мистер Уайт! Может быть, еще на этой неделе!

Когда я спрашиваю, что он имеет в виду, Кнобель молчит; разумеется, он что-то слышал, но ему запретили болтать. Перед уходом, уже забрав ведра с супом, он все же говорит:

– Видать, вы очень понравилась даме.

– Да?

– Во всяком случае, она внесла залог, - говорит он, понизив голос, кругленькую сумму!

– Залог? За что?

– Как так за что, мистер Уайт, за вас! Чтоб вам разрешили погулять с ней!

Сегодня еще раз (в последний раз!) пытаюсь вывести своего ревностного адвоката из отчаянного заблуждения касательно меня, заблуждения, которое доставляет ему столько напрасных хлопот и огорчений; я ведь должен быть благодарен ему за ежедневную сигару.

– Знаете вы сказку про Рипа Ван Винкля?
– спросил я и, как и в прошлый раз, откусил кончик сигары.

Вместо ответа он протянул мне зажигалку.

– Это американская сказка, - сказал я с сигарой во рту и потому довольно невнятно.
– Я читал ее еще мальчишкой, много лет назад. Кажется, ее написал Свен Гедин. Вы читали?

Держа его серебряную зажигалку (что весьма важно), я не закуривал душистую сигару - единственное наслажденье, доступное мне в подследственной тюрьме. Превозмогая страстное желание вдохнуть ее душистый дым, я повторил свой вопрос:

– Читали?

– Что?

– Сказку про Рипа Ван Винкля.

В левой руке я держал зажигалку и то зажигал ее, то снова гасил, а в правой - сигару; я не оставлял намерения закурить эту превосходную сигару и закурил было, но так и не затянулся из-за Рипа Ван Винкля, занимавшего меня сильнее, чем сигара. Только этот трюк с зажигалкой заставил моего делового, занятого защитника слушать, даже внимательно слушать меня.