Штиллер

Тем сильнее тосковал я о ней.

1 Приятно видеть вас! (англ)

А потом, в жаркий воскресный день, после долгого перерыва я вновь услышал стук ее каблучков-шпилек, подошел к занавеске и увидел: папа-докер в парадном черном костюме - не то официант, не то пастор - расхаживает по садику с метлой. Все кусты украшены яркими лентами - бочки из-под дегтя тоже, и Флоренс в нестерпимо пестром вечернем платье, похожем на оперенье попугая, вытаскивает из дому кресла. Кажется, в садике готовится какой-то прием. Матушка Флоренс - цвета матушки-земли - несет гигантский торт, ставит его на стол, покрытый белой скатертью, и водружает над ним черный дождевой зонт - чтобы торт не растаял на солнце, затем украшает его цветами. Я за своей занавеской разделяю их волнение. Докер озабочен исключительно чистотой лестницы, тем, чтобы в его саду не завалялся ни один лоскуток, сухая веточка, даже спичка, не говоря уж о пустых консервных банках (их он выбрасывает через забор ко мне), словом, покуда отец занят только своей метлой, мать и дочь трудятся не покладая рук. На столе появилась большая чаша с крюшоном (тоже под дождевым зонтом), стаканы всевозможных видов и размеров, мало-помалу начали собираться гости, целые семьи с детьми всех возрастов, дамы в пестрых вечерних туалетах, так что садик вскоре стал похож на вольер, - мужчины, разумеется, все в черных костюмах и в белых рубашках. Один гость прибыл на "нэше" не какой-нибудь устарелой, а последней модели и ко всему еще в роговых очках.

Было ужасно жарко. Когда отзвучали первые приветствия, им, видимо, стало не о чем говорить. Сержант армии США тоже стоял как неприкаянный. Даже курчавые большеглазые карапузы вели себя примерно - девочки с яркими бантами в коротких косичках, мальчики в белых рубашках. Взрослые уселись, скрестив ноги. Рядом с некоторыми дамами - по цвету кожи они уже не были негритянками, и узнать в них негритянок можно было только по лепке лица, зубам и неправдоподобно изящным щиколоткам, но прежде всего по звериной грации движений: движение кисти плавно вытекает из движения плеч, поворот головы, как бы струясь, возникает из поворота спины, и, медленные или быстрые, их движения всегда неосознанно совершенны, не суетливы и не нарушают общей гармонии тела - короче говоря, рядом с такими девушками, как Флоренс, здесь были и африканцы с черно-серыми волосами, серо-лиловыми губами, с руками, как бы затянутыми в перчатки для бокса, - отцы, огорчавшие своим видом уже избавившихся от курчавости дочерей. Гость, прибывший на новом "нэше", явно задавал тон; я уже говорил, что было очень жарко, но никто не снял черного пиджака, - скучные условности, разговоры с сигарами во рту, общие фразы, благонравие многочисленных детей, напоминавшее мне цирковые номера с дрессированными животными, вымученные родственные любезности, всеобщая неподвижность, скованность, мучительные потуги взрослых продемонстрировать, что им не чуждо тонкое обращение, - все выглядело как карикатура на белое мещанство, понятия не имевшее об Африке, но для них в этом, видимо, заключалось самое главное, и теперь они уже вели себя совсем как белые. Когда папа-докер пришел за мной и пригласил отведать крюшона, я, конечно, отправился, не преминув надеть белую рубашку и самую темную куртку. Меня приветствовали: "Nice to see you!" - а потом: "How do you like America?" 1 Сержант с узкими бедрами льва и плечами микеланджеловского раба, как я узнал, проводит здесь отпуск, а вообще служит во Франкфурте, чтобы держать русских подальше от Америки. Я, в свою очередь, спросил: "How do you like Frankfurt?" 2 - и по его преувеличенным похвалам понял, что всех нас, европейцев, он валит в одну кучу. Наконец подошла моя прекрасная Флоренс, подала мне стакан крюшону и сказала:

– This is Joe, my husband! 3

1 Как вам нравится Америка? (англ.)

2 Как вам нравится Франкфурт? (англ.)

3 Это Джо, мой муж! (англ.)

Я поздравил их.

– And what about your cat? 1

Они поженились сегодня, у Джо оставалось еще три недели отпуска, короче говоря, последующие три недели я не видел Флоренс в отчем доме... Влюбленный, я не мог прожить это долгое время, не увидев Флоренс хотя бы в церкви; теперь-то я знал, какого она вероисповедания. Их церковь называлась Second Olivet Baptist Church 2 и представляла собой барак, мало чем отличавшийся от прочих амбаров и сараев, хотя деревянный фасад двадцатых годов нашего века и претендовал на готический стиль. Внутри, на помосте, слева и справа от микрофона, висели два больших флага, американский и белый, в остальном же, за исключением черного рояля, там было пусто, как в гимнастическом зале. Паства лишь изредка что-то бормотала, а впереди всех стоял негр в светлом воскресном костюме и задавал вопросы; в каждом из них присутствовало слово "грех", люди кивали, восклицая: "I know, my Lord, I know!" 3

1 А как поживает ваша кошка? (англ.)

2 Вторая мирная баптистская церковь (англ.).

3 Ведаю, господи, ведаю! (англ.)

Вопросы, сначала задававшиеся в буднично-спокойном тоне, повторялись с незначительными вариациями и, хотя голос не становился громче, с каждым разом звучали все внушительней и настойчивей. Где-то в толпе молодая женщина закричала: "I know, my Lord, I know!" Прихожане продолжали бормотать, некоторые безучастно смотрели в пространство, но женщина, вскрикнув еще пронзительнее, теперь выкрикивала уже целые фразы, стонала, - казалось, надо броситься ей на помощь. Человек в светлом воскресном костюме, неуклонно вопрошавший, был уже не человеком, а вместилищем человеческого голоса, изливавшегося на паству, его вопросы, становясь призывом, песней, наконец стали криком, громким и скорбным, пронзающим меня до мозга костей. Издали, подобно эху, отвечала ему бормочущая паства, кто склонив голову, кто закрыв лицо руками. Стонавшая женщина вскочила со скамьи - молоденькая негритянка в модной шляпке, в белых перчатках, которые она простирала к небу, потрясая красной сумочкой. "My Lord!
– пронзительно визжала она.
– My Lord! My Lord!" И вдруг - никто ей в том не препятствовал - рухнула на колени и завопила истошно, как, вероятно, вопят в застенке, - то был стон беспредельной муки, неотличимый от стона сладострастия. Ее голос как бы растворился в рыданиях. Общая молитва уже подходила к концу, вопрошающий голос становился все настойчивее, покуда не замер в блаженной истоме. Мгновение бездыханной тишины, расслабленности, и склоненные головы опять подымаются, какая-то матрона, усевшись за рояль, взяла несколько легких тактов, церковные служители, расхаживая по церкви, стали раздавать пестрые веера, судя по тому, что было на них написано, - приношение парикмахера (around the corner 1), и все ими обмахивались... Флоренс я не видел, зато увидел Джо в мундире, он стоял у стены, скрестив руки, с отсутствующим видом и, казалось, смотрел на всех этих людей с высот своего Франкфурта. Было нестерпимо жарко. У микрофона благодушный проповедник, воспользовавшись перерывом, напомнил о том, что господь бог в свое время спас бедных детей Израиля, что господу богу ведомо, сколь трудно в наши дни заработать хоть доллар, и потому он не гневается на колеблющихся. Господь долготерпелив и колеблющимся предоставляет возможность опустить в чашу и свою лепту. Тем временем прихожане болтали между собой, непринужденно и весело, как в доброй компании. Когда господь на сегодня был ублаготворен подаяниями, матрона за роялем заиграла бравурное электризующее вступление, точно в дансинге, а потом, едва тишина в зале была восстановлена, приглушив звук, стала сопровождать проповедь почти неслышным, угадывающимся лишь по ритму, джазом; музыка неприметно, но достаточно эффектно смолкала, когда священник переходил к торжественным обращениям: "Господу богу ведомо, что мы бедны, но он поведет нас в землю обетованную и защитит от коммунизма!.." Вокруг мелькали веера, служившие рекламой парикмахеру, в солнечных лучах плясали пылинки. Пахло бензином, потом, духами. Изнемогая от слепящего солнца, проникавшего сквозь дырявую штору, я сидел рядом с дамой в черном шелковом платье, рядом со старым седоволосым негром - дядей Томом, который дрожащей рукой заслонял резвого внучонка от меня, чужака, не внушавшего ему доверия. Передо мной сидел молодой рабочий, он слушал проповедь, как солдат слушает последние сообщения с фронта. Чуть подальше я видел коричневую, довольно светлую и очень красивую девичью шею, густо засыпанную белой пудрой (о, это страстное желание иметь белую кожу и гладкие волосы, вечное усилие быть иным, чем ты создан, мучительная невозможность самоприятия, - мне это было знакомо, я видел собственную беду со стороны, видел абсурдность страстного желания быть иным, чем ты есть!)... После молитвы, когда мы снова сели, отворилась боковая дверь, и со двора, провонявшего газолином, явился хор ангелов - двадцать негритянок в белых платьях, Флоренс была среди них, и еще человек двадцать негров в белых рубашках и черных галстуках, каждый с черной книгой в руках. Теперь помост полон людей. Торжественно, победно, словно мы уже достигли земли обетованной, вступил рояль, зазвучали голоса: вначале тихо, как жужжание жаркого летнего луга, донеслась из дальней дали вековечная жалоба, глухая, однозвучная, словно морской прибой, медленно нарастая, она постепенно затопляет все вокруг, голоса бушуют, то гневные, то ликующие, величавая песнь, она опять никнет, утекает, но не прекращается, бесконечный поток тоски, широкой, как Миссисипи, мужской голос, как звонкая фанфара, еще раз звучит надо всем, громко и одиноко, он сулит блаженство и надежду, а потом остается только странный гул, жужжание знойного летнего дня, жара в зале, пылинки, пляшущие в солнечном луче, пробившемся сквозь дырявые шторы, запах газолина, пота, духов.

1 За углом (англ.).

Через три недели Джо исчез.

Я снова слышу стук каблучков, Флоренс здесь - пусть замужняя, - она даже окликнула меня, когда я стоял у окна, и я ринулся вниз по крутой лестнице, чудом не свернув себе шею, сломал столбик перил и мигом очутился у изгороди из бочек. Флоренс уже стояла по ту ее сторону.

– What about your cat? 1 - спрашивает она, держа эту тварь на руках.

– D'you know she's hurt, - говорит она мне.
– Awfully hurt! 2

1 Что случилось с вашей кошкой? (англ.)

2 Вы не видите, что она ранена, сильно ранена! (англ )

У кошки поранена морда.

– And you don't feel any pity for her? 1 - говорит она.
– You are cruel, you don't love her! 2 - И передает мне эту тварюгу.

– You should love her! 3

– Why should I? 4

– Of course, you should! 5

1 И вы совсем ее не жалеете? (англ.)

2 Вы жестокий человек, вы не любите ее! (англ.)

3 Любите ее! (англ.)

4 Почему я должен ее любить? (англ.)

5 Конечно же, должны! (англ.)

Вот и весь мой роман с мулаткой по имени Флоренс; еще и сейчас, услышав стук каблучков, я вспоминаю Флоренс. Но, увы, вспоминаю и кошку.

Юлика отложила поездку в Париж, она не хочет, чтобы пропадал наш день (мой, так сказать, очередной отпуск). По ее мнению, не использовать этот золотой октябрьский денек просто грешно.

И ни слова о своем браке со Штиллером!

Меня это почему-то тревожит.

Смирнов - советский агент, проездом побывавший в Швейцарии. Приметы его неизвестны. Тем не менее федеральная полиция полагает, что этот Смирнов, называемый "шеф", руководил подготовкой убийства весьма популярного экс-коммуниста, в то время проживавшего в Швейцарии. Его помощники и помощники помощников, как водится, фигурировали под кличками, один был "Мадьяр", другой - "Швейцарец", последний 18.1 1946 года якобы вел в Цюрихе переговоры со Смирновым и, возможно, передал ему секретную информацию. Вскоре после этой сомнительной даты цюрихская городская полиция обнаружила таинственное исчезновение Штиллера. С тех пор федеральная полиция, как видно, возлагает на Штиллера особые упования. Недаром же он воевал против Франко! И хотя антифашизм какое-то время считался исконно швейцарской добродетелью, теперь, там любого антифашиста готовы объявить советским агентом.

Но какое мне до всего этого дело!

P. S. Когда я говорю моему защитнику, что Швейцария не только маленькая страна, но в потоке мировых событий все время становится еще меньше, он окончательно теряет чувство юмора. Это очень затрудняет наши беседы. Он (конечно же) - противник будущего. Его пугают любые перемены. Он привержен к прошедшему, хотя отлично знает, что впереди не прошедшее, а будущее, и потому еще больше на таковое негодует. Является ли он выразителем духа своей страны - я не знаю. Так или иначе, но, даже когда я его не дразню, он чувствует себя задетым и впадает в самодовольное бахвальство.

– Величие страны, - говорит он, - измеряется не ее площадью и не количеством жителей, величие нашей страны - в величии ее духа.

Вообще-то он прав, но безапелляционно-самодовольные заявления о духовном величии Швейцарии заставляют меня возражать. Я становлюсь агрессивным, - а как иначе обойтись с человеком, всегда уверенным в своей правоте?
– спрашиваю, в чем же оно выражается, это духовное величие, и отступаю перед сонмом исторических личностей, которых он на меня напускает. Но я ведь спрашиваю его не об исторических примерах, а о духовном величии современных швейцарцев! В ответ на это мой защитник переходит на личности.

– Вы болезненно ненавидите Швейцарию!

– Ненавижу? Я?

– Вы стремитесь доказать мне, что вы не швейцарец, а стало быть, и не Штиллер, -говорит он, - но мне вы ровно ничего не докажете! Ваша ненависть вовсе не говорит о том, что вы не швейцарец, напротив!
– орет он в ответ на мой смех.
– Она-то и выдает вас!

Мой защитник заблуждается. Я ненавижу не Швейцарию, а ее лживость. Казалось бы, в конце концов это сводится к одному и тому же, но нет, здесь существует принципиальная разница. Возможно, что я, арестант, особенно чувствителен к вечным разговорам об их хваленой свободе! Но что, черт побери, они с этой мифической свободой делают? Чуть запахнет малейшим убытком, они осторожничают не хуже любого немца. И правда, кто может себе позволить, имея жену, детей и прочие положенные блага, иметь еще независимые суждения, и не в одних лишь второстепенных вопросах. Для этого необходимы деньги, много денег, чтобы не нуждаться в заказах, в клиентах, в благосклонности общества. Но те, у кого денег достаточно, чтобы иметь независимые суждения, в большинстве своем довольны господствующим порядком. А что это значит? Это значит, что и в Швейцарии надо всем господствуют деньги. Где же она, их прославленная свобода, видно, они заткнули ее за зеркало, как засохший лавровый венок? Где она в их повседневной жизни?

Мой защитник укоризненно качает головой.

– Если вы будете так говорить перед судом, - безнадежным тоном говорит он, - перед представителями прессы...

Вот оно самое.

– ...вы только навредите себе.

Вероятно, свободы, которую они будто бы имеют в Швейцарии, вообще быть не может - есть только оттенки несвободы, и я готов согласиться, что несвобода у них сравнительно мягкая. Меня они не расстреляют. Весьма признателен, но это еще не обязывает меня почитать и любить их постоянную лживость. Он называет ее по-иному, я знаю, но когда ложь марширует с флагом, претендуя на святость и неприкосновенность, - это и есть опаснейшая ее форма, и такую ложь он называет патриотизмом. Глупо, но, говоря об этом, я всякий раз волнуюсь. Со швейцарцами нельзя говорить о свободе, они попросту не выносят, если их свободу подвергают сомнению и считают не швейцарской монополией, а самостоятельной проблемой. Их страшит каждый прямой вопрос, они мыслят лишь до того места, где ответ уже лежит наготове, так сказать, у них в кармане, - и, конечно, ответ, идущий им на пользу. Дальше их мысль вообще не идет, дальше идут самооправдания. Они ни за что не усомнятся в себе. Разве же это не признак духовной несвободы? Они в состоянии представить себе, что когда-нибудь погибнет Франция или Великобритания - но на Швейцария! Бог - если он не заделается коммунистом - никогда этого не допустит, ибо Швейцария - олицетворенная невинность! Я не раз замечал, что мой защитник, оправдывая и возвеличивая Швейцарию, ссылается на преступления русских, но умалчивает о Гитлере. Ему - швейцарцу - льстит ужасающий факт, что где-то в других местах существуют концентрационные лагери. Что, собственно, он хочет этим доказать по отношению к своей стране?