Штучка

— Две недели, милочка, — безжалостно расправился с Танькиными планами врач.

— Да что за бред, — вспыхнула Танька, — я не могу столько.

— Милочка, после сотрясения могут быть очень серьезные осложнения, — отрезал врач, — а вам нужен покой. Так что лежите. Отдыхайте. Пожалуй, вам нужно успокоительного добавить.

Таньке не нужно было чертово успокоительное. Таньке нужно было, чтоб ее выписали, к чертовой матери. Финальные лекции — как назло, билеты на экзамене вытащатся именно по ним. Зачеты — со следующей же недели. Консультации по курсовикам и лаб-отчетам, которые непременно прохерятся. Ей что, обязательно завалить сессию? Сделать ручкой стипендии? Охренеть перспективки — полгода прожить на довольствии матери да собственных скудных доходах с переводов. От такой жизни можно же не удержаться — поступиться принципами, начать делать курсовики для идиотов, а это из разряда запрещенного и неприятного. Или что, в официантки? И похрен на универ с его дипломом?

Успокоительное подействовало неправильно. Или правильно — Танька думала, что просто успокоится, а сама заснула темным, тяжелым болезненным сном. Проснулась от того, что кто-то тихонько гладил ее по голове. Раскрыла глаза и уткнулась взглядом в усталое лицо Егора, в синюю бархатную ночь его глаз. Он сидел на краешке кровати и смотрел на нее.

— Привет, — тихо заметил он, — извини, что разбудил.

— Ничего, — шепотом отозвалась Танька.

Васнецов. Вот как вот он мог быть вот таким — приходить и унимать звон в висках одним только своим взглядом. Как он мог говорить вот так — мягко, так, что казалось, что Танька для него действительно что-то значила? Что стыдно было даже думать, что ей это «казалось». Хотелось съежиться, обвиться вокруг него как змее, прочувствовать его тепло всем телом.

— Раз проснулась, — Егор кивнул на тумбочку, — имей в виду, это тебе.

Танька подняла взгляд, и ей стало ужасно восхитительно. Розы. Красные розы в прозрачной обертке. Танька неуверенно потянулась к ним пальцами, коснулась бархатистых лепестков. Офигеть… Офигеть!

— Не завянут? — шепотом спросила Танька.

— Я поставлю в воду, — отозвался Егор, — ты не дергайся, ладно?

— Две недели, — Танька болезненно скривила губы и ощутила, как по щекам побежали слезы, — две недели тут, Егор…

— Это в лучшем случае, как мне сказал врач, — тихо заметил Егор, — лучше бы месяц.

— Я не могу…

— Тань, — тихо произнес он, — успокойся. Все в порядке. Я тебя не брошу же.

— Да ты-то причем, — устало выдохнула Танька, — сессия, сессия же! Васнецов. Зачеты.

— Сдашься на дополнительной, раз такой форс-мажор, — Егор пожал плечами.

— С медотодводами хрен добьешься стипендии, — Танька тоскливо поморщилась. — Я не могу здесь даже неделю лежать, зачет по ЦИП в следующий четверг.

— Я мог бы договориться с Андреем, — заметил Егор, — объяснить ситуацию.

— Смычков вообще меня не особенно любит, а если ты еще и попросишь… то он будет уверен, что я свои пятерки благодаря покровительству декана получаю. Ты же помнишь прошлый семестр?

— Дурочка ты моя, упрямая, — ласковые пальцы Егора коснулись Танькиной щеки. И было тепло, ужасно тепло. Танька даже чувствовала себя слегка кошкой и хотела замурлыкать.

— Ну просто… Прости, стипендия это важно.

— Ох, Тань, если тебе это прям жизненно необходимо, могу выступить твоим личным стипендиальным фондом, на один семестр, — заметил Егор.

— Ага, а отдавать мне предполагается натурой, — вспыхнула Танька, дернулась и заскулила от боли в голове.

— Солнышко, основным твоим недостатком является вот этот твой бессмысленный феминизм, — голос у Егора был такой подчеркнуто терпеливый, что Таньке даже стыдно стало. — Никому не станет лучше, если ты свалишь из больницы. Зато у тебя может быть в результате меньше проблем. Ты не в том положении, чтобы дергаться и что-то из себя строить.

Танька не ответила. Не хотелось. Может, положение и не то, но…

Да, если он будет содержать ее целый семестр — это означает, что минимум семестр собирается быть с ней? Новость, конечно, дивная, но… Но… нельзя же… нельзя брать от него деньги… Ни в коем случае.

— Не такая у тебя грандиозная стипендия, чтобы я на ней разорился, — миролюбиво заметил Егор, касаясь пальцами ее щеки.

— Неважно, — тихо шепнула Танька, — просто, это… принципиально.

— Принципиально и ужасно тупо, — отрезал Егор и замолчал, задумавшись. Затем встал, и что-то в груди Таньки отдалось болезненной болью. Вот надо ж было с ним спорить, что он решил уйти.

— Тань, полежи, пожалуйста, — тихо сказал Егор и вышел из палаты. Фух. Показалось. Хотя совет он ей, конечно, божественный выдал. Полежи. Будто у нее был особый выбор. Слабость-то никуда не девалась. И двинуть головой было по-прежнему больно.

Танька притянула к себе букет, уткнулась в него носом. Розы… алые, как чертова кровь. Таньке никто сроду не дарил роз, разве что тюльпанчики на день рождения или восьмое марта. Но розы… Анька регулярно притаскивала подаренные ей розочки по праздникам, чаще всего одиночные — ее парень тоже еще был студентом. И они так одуряюще не пахли. Чаще всего вообще никак не пахли. Эти же прямо благоухали.

Блин. Эти розы ей подарил Егор. С букетом хотелось обниматься, чертовски жаль было, что любоваться им Танька сможет только неделю-полторы. Танька бы вообще не расставались с этим букетом. Может, засушить его как икебану? Хотя бы одну розочку, на память, чтобы хоть что-то осталось после того, как Егору она надоест.

Дверь палаты снова скрипнула, в палату вернулся Егор. Молча подошел, сел рядом.

— Меня отпустят? — тихо спросила Танька.

— Есть один вариант твоей амнистии, — произнес Егор, и Танька скосила на него глаза.

Егор смотрел на нее изучающе, чуть склонив голову.

— Какой вариант? — поинтересовалась Танька.

Егор сунул руку в карман пиджака и, помедлив пару секунд, вытащил оттуда ключи и положил их перед Танькиным носом.

— Если ты переедешь ко мне, — спокойно произнес он. Вот это был практически нокаут…

(Не)возможность отказа

Из горла Таньки вырвался нервный смешок. Самое волшебное в словах Егора было то, что он не шутил — ни тени улыбки в его спокойном лице не было. Лишь настойчивое, практически неподвижное внимание. Он ждал ее реакции.

— Неожиданно, — пробормотала Танька. Хотелось сесть, казалось, в этом положении голова заработает чуть лучше. Но это было очень иллюзорное желание. Лучше бы не стало. Она бы просто приподняла голову и тут же положила бы ее обратно, только в мире стало бы чуть больше боли, которую было совершенно невозможно терпеть и жалобно при этом не хныкать.

— На самом деле я уже об этом думал, — без тени иронии заметил Егор, — экстрим экстримом, но, сколько можно перепихиваться, где попало, солнышко? Или что, мне к тебе ходить на скрипучую кровать в общежитие?