Штурм
Шрифт:
— Действуйте по своему усмотрению, — сказал маршал.
Крейзер встал, подошел к нам и сообщил как о чем-то обыденном:
— Чанчибадзе доложил, что эсэсовская танковая дивизия «Райх» снова вклинилась в оборону тридцать третьей и рвется к переправам через Миус.
«Если 33-я не отсекла пехоту противника, — подумал я, — танки через полчаса выйдут к переправам. Это всего в двух километрах отсюда».
Взглянул на Крейзера. Яков Григорьевич умел сохранять самообладание в любых условиях. Конкретно и неторопливо, без нервозности, он излагал свой план отражения нового
— Распорядитесь резервом, — говорил командующий Разуваеву. — Узнайте у Чанчибадзе обстановку. Прикажите генералу Миссану подготовить двадцать четвертую дивизию к вводу в бой.
— Что у вас осталось в противотанковом резерве? — обратился Крейзер ко мне.
— Сто тринадцатый истребительно-противотанковый полк, три часа назад выведенный из боя.
— Прикройте переправы и сразу же создавайте себе новый резерв… И поскорее возвращайтесь. Желаю успеха.
Мы быстро отправились на места, чтобы ускорить выполнение срочного распоряжения.
— Не знаю даже, что еще вывести в резерв. Вся истребительная и дивизионная артиллерия в действии. Легкие пушки из дивизий не возьмешь, на них держится противотанковая оборона, — сокрушался я.
— Гаубицы, гаубицы бери, Иван Семенович! Они у тебя на «студебеккерах». Любо было глядеть, как вчера артиллеристы раскалывали танки пополам! — успокаивал меня Разуваев.
— Да, но какой ценой?..
— Но ведь мы не на параде, дорогой мой. Надо воевать. И не просто воевать, а побеждать. И я верю — победим! — вдохновенно закончил он.
Когда подходили к блиндажу Разуваева, из двери выскочил комендант штаба без фуражки, с растрепанными волосами. Он кричал своему помощнику:
— Бери две роты из охраны штаба и бегом на опушку леса! Занимай оборону!
— Спокойно, спокойно, майор, — широко улыбаясь, сказал Разуваев. — Вы потеряли фуражку.
Комендант пытался что-то доложить, но генерал перебил:
— Ну что? Прорвались танки? Ваши роты все равно их не остановят. А коменданту в любой ситуации не полагается быть кисейной барышней. — Он говорил медленно, с расстановкой: — Не надо суетиться, и скажите об этом своему помощнику. Надеюсь, вам известно, в каком случае нужна поспешность… Догадываетесь, майор?
Комендант майор П. В. Гортейчук немного успокоился, на его лице появилась улыбка.
— Вот и хорошо, — похвалил Разуваев. — А теперь действуйте.
Шофер Митя Мищенко подъехал и круто развернул «виллис». Мы вскочили в машину и поехали в штаб артиллерии. Полковник Степанов, отдававший какие-то распоряжения офицерам около блиндажа, доложил, что через боевые порядки 33-й дивизии прорвались вместе с танками четыре батальона автоматчиков. Бой идет на огневых позициях 114-й артиллерийской бригады. Отходившие пехотинцы попали под бомбежку. Началась паника.
— Выслать сто тринадцатый истребительный к переправам, — распорядился я. — А мы сейчас же отправляемся навстречу отступающим.
Прихватив с собой телефонистов и радистов «для усиления», мы на двух «виллисах» вымахнули из оврага по
направлению к роще.Навстречу бежали пехотинцы с пулеметами и винтовками. За ними из-за деревьев выскочили две автомашины с противотанковыми пушками.
Заметив нас, солдаты замедлили бег, потом перешли на шаг.
— Кто приказал отходить? — крикнул я, выпрыгнув из машины.
— Не знаю, — нехотя ответил солдат с автоматом на шее. — После бомбежки по цепи скомандовали: «Пошел к переправе!»
Из леса все подходили и подходили бойцы, недоуменно оглядывались по сторонам, не понимая, что происходит. В толпе собравшихся показался сержант.
— Где ваш командир? — спросил я.
— Я принял командование, товарищ генерал. В роте не осталось в живых ни одного офицера.
— И драпаете со всеми? Хорош командир роты!
— Я не драпал, товарищ генерал, — ответил он хриплым голосом, — хотел задержать. Да разве их остановишь…
— Соберите роту и возвращайтесь назад. Сейчас прибудет артиллерийский полк. Поможем.
Сержант бросился собирать бойцов. Он распоряжался проворно, умело, без крика и шума. Скоро вокруг него собрались все, кто только что в панике бежал в тыл. Они стояли понурив головы. Чувствовалось, люди сознают свою вину.
— Тоже мне вояки, — незлобиво журил их сержант. — Испугались. Кого, спрашивается. Битых фашистов. Нешто забыли, как они из донских степей удирали. Заставим их опять бежать. Так, что ли, хлопцы? — повысил голос сержант и озорно подмигнул солдату с перевязанной головой.
В толпе сразу почувствовалось оживление, люди выше подняли головы, послышался говор:
— Сплоховали.
— Да с кем этого не бывает.
— Виноваты, что там говорить.
— Искупим свою оплошность.
— Все равно фашистам несдобровать, — прозвучал чей-то бас, и только тут я заметил настоящего богатыря в порванной гимнастерке.
Сержант терпеливо слушал этот разноголосый хор. Сначала он мрачнел, потом по сердитому лицу пробежала еле заметная улыбка, а последняя реплика солдата-богатыря привела командира в восторг.
— Раз так, то шагом марш! — И бойцы пошли в траншеи.
Паника прекратилась. За теми, кто успел добежать до переправы, сержант послал нескольких солдат. Вскоре и они вернулись на свой рубеж.
Пока мы наводили порядок среди пехотинцев, автомашины с орудиями стояли в стороне.
Теперь надо было браться и за «бога войны».
Идем к автомашине, на прицепе у которой 45-мм пушка. В кузове группа солдат-артиллеристов во главе с лейтенантом, прислонившимся к борту, у большинства повязки на головах и руках.
— Почему увозите орудие? — спрашиваю офицера.
Он пытается приподняться. Страдальческая гримаса искажает лицо.
— Ранен в плечо, — пояснил солдат с перевязанным лицом.
— Это орудие — все, что у нас осталось от батареи, — с трудом доложил лейтенант.
— А вы знаете святой закон артиллериста: орудие ведет огонь, если остался хотя бы один боец?
— Знаю, товарищ генерал. Виноват. Не выдержали.
— Это плохо. Но дело поправимо. Раненых отправьте на медпункт. Орудие изготовьте к бою.