Штурман

Киль пользовался дурной славой. Правда, в Руре было не легче, пожалуй, даже пострашней, но неизвестно почему в Киле все выглядело более зловещим, а кроме того, летчики не любили этого маршрута, потому что приходилось лететь на небольшой высоте среди туманов Северного моря.

– Сволочи, - сказал Адмирал, вероятно имея в виду вражеские истребители.
– Прямо передо мной загорелись и упали две машины. И оба раза я пролетал среди обломков. Я уже решил, что не выскочу, и вспомнил о тебе.

– Бедняга, - сказал штурман.
– А как маршрут?

– Сносный. Небольшая видимость. Но истребители провожали нас до самой Англии. Знаешь, что я сделал? Все ребята шли, как было предписано приказом, на высоте три тысячи футов и подставляли себя, как утки, но зато с благословения штаба. А я прижал машину к самой воде, и никому не пришло в голову искать меня там. Ну и хохотал же я.

– Ты командир что надо.

– Послушай, - продолжал Адмирал, поеживаясь под одеялом.
– Когда мы вернулись, я пошел к тебе, но света под дверью не заметил и решил, что ты спишь. Я всетаки тихонько вошел - думал дернуть тебя за ноги. Никого. Где ты был?
– И он ткнул штурмана пальцем.

– И ты туда же!
– закричал штурман.
– Я жду тебя два дня, а ты приходишь, когда меня нет дома! Я вышел на часок размять ноги:

Адмирал расхохотался.

– Ты называешь это "размять ноги"? Рипо, - оказал он, положив ему руку на плечо, - ты чтото от меня скрываешь. Я это подозревал тогда, в первый надень, а теперь уверен.

Штурман шагнул к умывальнику. Туалетный прибор Адмирала валялся здесь в полном беспорядке. На полочке скопились старые лезвия, а на кисточке для бритья засохла вчерашняя пена. Штурман взглянул на себя в зеркало. Он был бледен. Его глаза, все его лицо излучали какойто внутренний свет, и он улыбнулся себе.

– Что мне от тебя скрывать?
– сказал он, переложив одежду, наваленную на стуле.
– Я вышел пройтись, вот и все. Надоело сидеть взаперти.

– Где ты ходил? Вокруг лагеря?

– Ну да.

– Ты издеваешься надо мной, - сказал Адмирал, пожимая плечами. Нехорошо. Я тебе вот что скажу. Ты ходил в дом, куда тебя пустили в ту ночь. И конечно, в этом доме есть девочка. Вот так.

Когда он того хотел. Адмирал умел ломать комедию. Его красное лицо загоралось и угасало попеременно. Он строил гримасы, простирал к штурману руку, прикрывал глаза и выпячивал губы, а шрам его придавал лицу то шутовское, то трагическое выражение.

– Послушай...

– Что?

Штурман уже готов был рассказать Адмиралу обо всем - и о том, что ходил в дом к англичанке, и о том, как она стала его любовницей, но передумал.

– Что?
– снова спросил Адмирал.

– Люсьен предложил мне подписать определение.

– И что?

– Я сказал, что подумаю.

– Здорово!
– закричал Адмирал.
– А какую рожу скроил Люсьен?

– Недоволен.

– Что там такое в этом определении?

– "Отказ от участия в операции со ссылкой на нездоровье, но без обращения к врачу". Чтото в этом роде.

– Ну что ж, - сказал Адмирал, - так примерно и было, правда?

– Как!
– заорал штурман.
– Ты хочешь, чтобы я подписал подобное определение! Но ведь в нем не все сказано! Нужно объяснить, как это произошло. Перед словом "отказ" добавить: "Выбросившись за четыре дня до этого из гибнувшего самолета..." и прочее. Ты прекрасно понимаешь, что без такого упоминания...

– Ты прав, - сказал Адмирал.
– Успокойся.

– Если делу дадут ход, я пропал.

– Может быть, - сказал Адмирал, - может, и так. Ну, а что же Люсьен?

– Он этого не ожидал. Он просто отпустил меня, ничего не решив. Потом я все обдумал. Нет, это невозможно. Я не могу подписать.

– Мда.

– А если бы с тобой так поступили, ты что, промолчал бы?
– снова яростно закричал штурман.
– После двадцати четырех налетов на этот проклятый Рур, после всех этих мясорубок, вроде Киля, тебе что, понравилось бы, если б тебе вот так плюнули в морду? Будь еще это вначале - ладно, мол, на войне не до сантиментов и мы здесь как раз затем, чтобы рано или поздно дать себя убить, чем больше могил, тем больше славы начальству... но после всего! После взлетов среди непролазной грязи и постоянного страха, что по дороге в тебя врежется какойнибудь болван! После того, как твоих товарищей разносит в щепы над объектом, да и всего остального? Не ожидал я от тебя, добавил он и отвернулся.

– Бедняга, - сказал Адмирал.
– Ты еще хлебнешь горя.

– Тем хуже.

– Впрочем, мне кажется, - потягиваясь, сказал Адмирал, - мне кажется, тебе наплевать.

– Отчасти, - ответил штурман, немного помолчав.
– Отчасти и наплевать.

– Ну вот, а еще три дня назад тебе это совсем не было безразлично. Ты был даже очень несчастлив. Чтото изменилось с тех пор?

– Нет.

– Врешь, - сказал Адмирал и, положив руки ему на плечи, приблизил к нему свою физиономию.
– Давай рассказывай. Думаешь, я тебя не знаю? Нет, старую лису не проведешь!

– Да ну, - сказал штурман, - ничего особенного. Ты угадал. Я встретил девушку. Адмирал просиял.

– Вот видишь! Что еще нам нужно для счастья! Славная девочка?

– Главное, в ней меньше сложности, чем во мне.

Потому мне и хорошо.

– Ну и прекрасно. Ты в этом нуждался. Я тебя знаю, - повторил он.
– Тебе нужно, чтобы тебя любили.

– Может быть, - тихо ответил штурман.
– А ты сам понимаешь, что никто здесь, кроме тебя...

– Ладно, - перебил его Адмирал.
– Все должно устроиться, но как быть с этим тупицей Люсьеном? Я всегда подозревал, что он глуп, но не до такой степени... Я с ним поговорю. Потребую, чтобы он оставил тебя в покое. Ты подпишешь определение, если он тут же перед тобой его порвет?

– Если порвет, подпишу.

– Тогда предоставь мне свободу действий.

– Хорошо, - сказал штурман.
– Пока.

– Будь осторожен с девочкой, - улыбнулся Адмирал.
– Не проводи у нее все время. Ведь ты под арестом.

Туман плыл над равниной. С трудом можно было различить дубы, цепочкой вытянувшиеся вдоль поля;

аэродром, казалось, вымер. Не слышно было ни звука. Летчики двигались в тумане как тени, а вокруг машин суетились люди - заливали горючее и осторожно подвешивали бомбы в отсеках.

Штурман вернулся к себе, запер дверь. Дневальный уже закончил уборку и затопил печь; штурман растянулся на постели. Да, женщина и в самом деле славная, он никогда бы не подумал, что все может быть так просто. Он обнял ее, она не сопротивлялась. Штурман уже забыл, какими нежными и крепкими могут быть узы,

связывающие мужчину и женщину. Потушив лампу, словно желая бежать от всякой реальности, он лежал рядом с женщиной на красной кушетке. Она спросила, почему он не пришел раньше.

– Потому что боялся.