Штурман

Не успел он вернуться к себе, как в комнату ввалился Адмирал. Его маленькие глазки сверкали; он то и дело потирал рукой чудовищный шрам, рассекавший его лоб, словно след от сабельного удара в какойто прошлой войне. Адмирал бросился к нему и, по своему обыкновению, принялся его тискать, с грубоватой нежностью.

– Ты болен?
– спросил Адмирал и фыркнул.
– Я видел врача. Тебе, такому здоровяку, нужен отдых? Посмотри на меня: двадцать три вылета в восточные зоны и на оккупированные территории, и как огурчик. Еще восемьдесять вылетов - и баста. Могу рассчитывать на вечную признательность объединенных наций. Вместе поедем домой, и тогда уж я покажу тебе девочек.

– Ладно, кончай, - сказал штурман.
– Ты не на увольнительной?

– Не моя очередь. Но можешь быть уверен, - не унимался Адмирал, - я свое не пропущу. Я не из тех, кто рвется к смерти во что бы то ни стало да побыстрей. Мне спешить некуда. Надо и молодым поточить зубки.

– Кто полетел с Ромером?

– Ага, вот оно что!
– воскликнул Адмирал.
– Не знаю, какойто новый штурман - только что кончил училище и не расстается с ластиком на шнурке. Ну что ж, посмотрим. А ты отказался?

– С Ромером я не полечу. Хватит с меня одного раза.

– Бедняга Ромер, - глухо произнес Адмирал, словно читая отходную. Можешь поверить, всем станет легче, когда он отправится ad patres1. Ты прав. Но не говори об этом.

– Нет, буду говорить, потому что сказать это нужно. Пусть командир базы сам летит штурманом с Ромером, если ему нравится. Только не я. Куда это они?
– спросил он, кивнув на окно.

– На Рур. Какойто нефтеперегонный завод, что ли.

– И потвоему, я должен был лететь с Ромером, чтобы научить его держать курс среди этого фейерверка? Все вы убийцы!
– закричал штурман. Все вы знаете, что Ромер - плохой нилот и что он сдал экзамены в авиашколе только благодаря счастливой случайности. Но когда имеешь дело с зенитками, на удачу рассчитывать нечего. Пускай меня собьют, если такая у меня судьба, но я хочу быть с людьми, которые будут защищаться до последнего. А не с болваном, делающим из себя мишень. Мне тоже приходилось оставаться одному, когда зенитный огонь хлестал по брюху. По своей охоте я бы в это больше не ввязался, а с Ромером, сам знаешь, дело гиблое.

– Знаю, - сказал Адмирал.
– Не кипятись. Сейчасто ты не с Ромером. А в своей постели. Лучше обмозгуй, что ты сейчас делал бы, не будь ты болен.

– Не будь я болен...
– повторил штурман.
– Врач хочет попросить для меня отпуск.

– Знаю.

– А зачем? Что я буду с ним делать?

– Это время не будешь никого заменять.

– Да, правда.

– 'А когда возвратишься, тебе, может быть, найдут новый экипаж или подпишут перемирие.

– Ну да, - сказал штурман, - я забыл эту старую шутку.

– Но ведь в конце концов перемирие подпишут!
– закричал Адмирал, воздевая руки.
– На той стороне

' К праотцам (лат.).

его ждут еще больше, чем мы. Что ты тогда скажешь?

– Когда придет этот день, мы уже все будем мертвецами.

– Только не я, - запротестовал Адмирал.
– Только не мы. Посмотрика.
– Он коснулся своего шрама.
– Вот моя звезда. Ты думаешь, я выбрался из этой переделки только для того, чтобы стать потом удобрением для померанской картошки? Подумайка. Я уже давно мог умереть. И ты тоже почему же именно ты, один из всех, в ту ночь остался в живых?

– Слишком просто все у тебя выходит. И вообще это не довод. Каждая такая катастрофа - предупреждение нам. Если будем продолжать в том же духе, мы доиграемся.

– Чепуха, - ответил Адмирал.
– Во всяком случае, пускай ребята сбрасывают свои бомбы на нефтеперегонные заводы. Они уже столько времени их бомбят, что парням с той стороны давно пора сменить свои самолеты на лошадок.

Адмирал захохотал.

– Спокойной ночи, штурман, - сказал он. Он вышел, и штурман. раздраженно потушил свет. Ночь была тихая. А в небе над Руром, должно быть, уже начали шарить прожекторы, стараясь нащупать передовую группу бомбардировщиков.

Когда штурман проснулся, он увидел подсунутую под дверь записку. Он поднялся и прочитал ее. Это был новый приказ: "Штурману лейтенанту Рипо явиться 28 октября к десяти часам к командиру эскадры".

"Ну вот, - подумал он, - пошли неприятности. А может, это насчет отпуска". Он побрился, оделся, сел на велосипед и поехал завтракать в столовую.

Как всегда наутро после ночного вылета, зал был наполовину пуст. Летчики, вернувшиеся из полета, еще спали, и только наземная служба и те, кто ночью был свободен от полета, глотали porridge ' и пили чай. Адмирала еще не было. Штурман выпил стакан чаю,

' Овсяная каша (англ.).

съел несколько тостов, потом направился к бару и, усевшись в кресло, стал листать потрепанные журналы. Ему показалось, что его избегают.

"Что это с ними?
– спросил он себя.
– В долгие разговоры я обычно не вступаю, но со мной всегда здороваются..."

Он был уже в холле, когда появился Адмирал; глаза у него были полусонные, и на красном лице выделялся ослепительно белый рубец.

– Плохи дела?
– спросил штурман.

– Надеюсь, ты в курсе?

– Что случилось?

Адмирал пожал плечами и наклонился к нему.

– Ромер не вернулся, - тихо сказал он. Штурман вздрогнул, словно от удара, и медленно побрел к выходу. "Вот оно, - подумал он.
– Ну что ж, этого можно было ожидать".

Он вышел и поискал свой велосипед на стоянке. Он понимал, что его будут считать виновником гибели Ромера и его экипажа, как будто Ромер не мог уже сто раз погибнуть, и вовсе не потому, что ему не доставало штурмана Рипо, а просто потому, что был болваном. Но величие смерти уже делало это слово несправедливым и оскорбительным по отношению к погибшему. Не Ромер был болваном, а те, кто его использовал, кто швырнул его в кровавый поток. Ромер был мужествен. Быть может, он страдал, сознавая, что обречен. Ведь было так легко сказать: "Я чувствую, что в не состоянии заниматься этим делом. Это выше моих способностей". Но он молчал, а доказательств того, что зенитки сбивают не только плохие, но и хорошие экипажи, было более чем достаточно. Впрочем, потому ли его сбили, что он был плохим летчиком, пли потому, что на сей раз он подошел к объекту точно в назначенное время? На какоето мгновение штурман пожалел, что не полетел с ним. Теперь все разрешилось бы. Конец заботам, как говорил врач. Конец колебаниям - пойти или не пойти к незнакомке, конец раздумьям, где бы приткнуться на шесть отпускных дней, и полная уверенность, что имя твое будет числиться в длинном списке героев.

В штабе эскадры его заставили четверть часа прождать в канцелярии, затем дежурный офицер провел его в кабинет. Штурман отдал честь и снял пилотку. Командир эскадры сидел за полированным столом, положив руки на бювар между двумя бомбовыми стабилизаторами, которые служили ему пепельницами. Его суровое лицо с тяжелой челюстью и черными глазами под высоким, уже облысевшим лбом, где залегли глубокие складки, казалось еще совсем молодым. В комнате было жарко натоплено; в приоткрытых дверцах двух несгораемых шкафов виднелись папки с делами. Командир эскадры не подал штурману руки.

– Как вы себя чувствуете?
– спросил он. Штурман немного успокоился.

– Устал, господин майор.

– Вы все еще не оправились после катастрофы?

– Пожалуй.

– Не говорите мне: "Пожалуй", - сказал командир эскадры.
– Вы должны знать точно.

– Я еще не пришел в себя, не могу примириться с гибелью экипажа.

– Ничего не попишешь. Мне приходится мириться с гибелью многих экипажей.

– Это разные вещи. Я единственный, кто остался в живых.

– Именно поэтому, пока я не подыщу вам новый экипаж, вы будете заменять штурманов, выбывших из строя.