Штурмфогель
Шрифт:
Тогда он поднял голову, увидел черное круглое отверстие в центре серого купола и громадную треугольную дыру сбоку – и скользнул наверх.
Если нижнее тело выпутается из этой переделки – хорошо. Нет… ну, значит, не судьба. Придется обойтись только верхним…
Он не позволил себе думать об этом.
Специальный посланник Сталина носил неснимаемую личину: голову сокола. В остальном это был широкоплечий статный мужчина с тяжелыми крестьянскими руками и привычкой, положив ногу на ногу, не то чтобы покачивать носком узкого зеркально отсвечивающего сапога, а как
– Как видите, все очень просто, – резюмировал Сокол. – Не как у дипломатов, верно? Даже торговаться не из-за чего. Вы втайне от западных союзников передаете нам Гитлера, связанного по рукам и ногам, но живого и здорового. По всем остальным пунктам, включая особый статус Валгаллы, мы идем вам навстречу. И даже можем предложить кое-что от себя…
Барон изобразил внимание.
– И Германия, и Советский Союз располагают достаточными интеллектуальными, но недостаточными промышленными и экономическими ресурсами для проведения полномасштабной внеатмосферной экспансии. Подчеркиваю: не располагают порознь. Совместно же мы в состоянии за год-полтора полностью взять под контроль Луну и летающие острова, и тем самым, оказавшись вне досягаемости того сверхоружия, которым располагают члены Атлантического клуба, сами же мы будем способны диктовать им свою волю. Товарищ Сталин отдает себе отчет в том, что нынешнее состояние враждебных и союзнических связей неестественно и создано лишь для того, чтобы разрушить Континентальный блок…
Этого можно было не говорить. Зеботтендорф знал это раньше других… но кто его тогда слушал?
Беда в том, что и нынешнее предложение – а барон принял бы его мгновенно, вцепившись руками, ногами, стальными крючьями… – так вот, и оно завязнет, будет обсуждаться в узком кругу заговорщиков, которые нерешительны до такой степени, что сами не знают, чего боятся больше, поражения или победы.
И добьются-таки того, что все развалится и погибнет…
Я передам предложение товарища Сталина рейхсфюреру, – сказал барон, – и приложу все возможные усилия для того, чтобы оно было принято. Увидимся послезавтра?..
– Да. До встречи.
Рукопожатие Сокола было честным, простым и крепким.
Когда наконец он нашел дорогу, то даже не смог обрадоваться – так вымотался. Этот лес, с виду обычный, разве что слишком тихий, забирал все силы… Штурмфогель опустился на камень – теперь, наученный опытом, внимательно посмотрев, нет ли на нем жгучего черного мха, – и позволил себе чуть-чуть расслабиться.
То, что проделало верхнее тело за те дни, когда он сидел под арестом внизу, заслуживало всяческого одобрения и одновременно хорошей порки.
…Надев вельветовую куртку художника, приклеив фальшивую бороду и прилепив искусственный шрам на левую щеку, он отправился на станцию цеппелинов, чтобы проводить Лени, ее отца и еще одного бойца из Абадона, которого знал под именем Наполи – действительно похожего на корсиканского бандита, смуглого, узколицего, с длинными висками, переходящими в косо подстриженные бакенбарды, и хищным прищуром агатово-черных глаз. Наполи носил оранжевый шейный платок, просторный пиджак с зеленым отливом и лаковые штиблеты. Двигался он со страшной грацией василиска.
Там, в Абадоне, когда Штурмфогель заново разъяснял задачу – уже в деталях, –
Наполи отвел его в сторону и сказал:– Если с ней что-то случится, я тебя убью не сразу. Только когда ты устанешь умолять об этом.
Штурмфогель согласно кивнул и сказал:
– Самая большая опасность – это если туда, к братцу Эйбу, попадет настоящая Роза Марцинович. Твоя задача – перехватить девушку и спрятать ее достаточно надежно на все время операции. Вот ее варшавские координаты…
Наполи сложил бумажку и сунул в нагрудный карман.
– Об этом не беспокойся…
Сейчас он шлялся по залу ожидания, трепался о чем-то с продавщицей газет, потом примерял шляпы… Полковник Райхель сидел в кресле в углу зала, приподняв воротник пальто, и будто бы дремал. К Лени, одетой в то же самое табачного цвета пальто, в котором она была при первой встрече со Штурмфогелем, оба ни малейшего отношения не имели. Возможно, они и летели-то в разные места…
В какой-то момент снующий по залу Наполи оказался рядом со Штурмфогелем.
– Рисуешь? – хмыкнул он. – На вот, билеты я не использовал. Не успел. Сам сходи и бабу свою своди, пусть посмотрит…
Он подал две раскрашенные лощеные картонки: «Галерея »Ом«, входной билет». От руки приписка: «современ. склптра».
– Спасибо, – удивленно сказал Штурмфогель в удаляющуюся спину.
В течение часа улетели все: Лени – в Варшаву, полковник – в Париж, Наполи – в Аквитанию. Штурмфогель не заметил, чтобы за ними следили.
Вечером он зашел в галерею «Ом». Это была одна из самых модных галерей ночного Берлина. Славилась она в том числе и тем, что очень часто и почти безошибочно открывала новые имена.
Вот и сейчас в центре Зеленого зала прямо на полу стояла мраморная девушка. Руки ее были заброшены за голову, тело выгнуто, лицо запрокинуто вверх, и только если присмотреться, становилось ясно, что руки связаны в запястьях и веревка охватывает шею. И сразу становилось понятно, что это поза не любовного томления, а ужаса перед чем-то, нависающим сверху…
Стояла табличка: «Наполи. Роза».
Штурмфогель пришел в себя где-то далеко от галереи. Нашел винный погребок. Глядя прямо перед собой, выпил стакан рома.
Да. Наполи действовал наверняка.
«…только когда ты устанешь молить о смерти…»
Кто-нибудь слышит мольбы этой девушки?
Он не знал.
Он не знал, каково это – быть обращенным в камень. В дерево – примерно знал. Был рядом. В камень – нет…
Штурмфогель так погрузился в воспоминания, что не сразу обратил внимание на экипаж, запряженный двумя парами крупных мышастых мулов.
Экипаж – высокая коробка из полотна и дерева на двух больших колесах – опирался дышлом на что-то вроде орудийного передка, где восседали двое возчиков в высоких шляпах, и плелся не слишком быстро, но и не медленно, чуть поскрипывая и в такт поскрипыванию припадая на одну сторону – как бы прихрамывая. Над крышей экипажа возвышалась черная труба, из которой вылетал легкий сизый дымок.
Штурмфогель спустился на обочину и встал, подняв над головой руку.
Экипаж остановился, не доезжая шагов пятнадцать. Один из возчиков обернулся и что-то гортанно крикнул; Штурмфогель не разобрал слов. Откинулся матерчатый полог, и из экипажа вышел человек в зеленом костюме и высоких сапогах. В руках у него была винтовка с длинным и толстым стволом.
Этой винтовкой он сделал Штурмфогелю вполне понятный знак – подойти и поднять руки.
С медлительностью, которую – Штурмфогель надеялся – они примут за наглость и лень, а не за усталость, он приблизился шагов на пять-шесть и улыбнулся.