Сибирь

— Расплачиваюсь, Иван, за собственную неосмотрительность, — сказал Прохоров. — Сюда, на чердак, ведет лестница. Она приставлена с противоположной стороны дома. Не хочешь, да залезешь, а уж если хочешь, то и трудиться особо не нужно. Ну ладно, зайду в соседний коттедж, попробую узнать, не известно ли людям что-нибудь по поводу налета бандитов.

Прохоров захлопнул нишу, потоптался на ней и спустился с чердака. Пока он вел переговоры с соседями Лихачева, Акимов вернулся к столу и начал его осмотр с боковых ящиков.

Лихачев любил писать в толстых конторских книгах. Его, вероятно, привлекала в них плотная, линованная бумага и жесткая обложка, позволявшая хорошо сберегать рукописи в путешествиях и при непогоде.

Акимов вытащил пять книг, но две из них были с чистыми листами от начала до конца, а три содержали выдержки из рапортичек лабораторных анализов.

"Странно, очень странно, неужели он не написал мне ни одного слова? Ведь он же знал, что я совершил побег, нахожусь в дороге и спешу к нему", — думал Акимов, перелистывая упругие страницы конторских книг.

Вошел Прохоров, по-прежнему возбужденный, с гневными глазами и руками, сжатыми в кулаки.

— Безумие! Индивидуализм, доведенный до подлости! Психология пауков, поедающих себе подобных!

— Что у тебя там произошло? — спросил Акимов.

— Понимаешь, Иван… Нет, ты этого не поймешь!

На мои безобидные вопросы, не видели ли соседи лихоимцев, проникших в квартиру Лихачева, я наслушался такого, что у меня до сих пор дрожит все внутри. Профессор и его супруга заявили мне, что ни раньше, ни теперь, ни в будущем не намерены проявлять интереса к чужой жизни. Они просят не беспокоить их. Им нет дела ни до кого и ни до чего! И я ушел как побитый… Что же будем делать? Неужели, Иван, мы бессильны?

Акимов поднялся, стоял с минуту в полной растерянности.

— Первое, Сергей Егорыч, что я сделаю, останусь здесь. Иначе будет разграблено все остальное. Я ночей недосплю, но все приведу в порядок, всему сделаю опись. Будем надеяться, что тюк, который полиция захватила у меня в Або, не будет уничтожен, рано или поздно он окажется в наших руках. Я верю, что знания и ум Лихачева еще послужат будущему России.

А второе… надо не спускать глаз с Осиповского. Попробуй узнать, где он, что с ним. Ни минуты не сомневаюсь, что наша революция достанет и его, где бы он ни скрывался. Пусть это пакостное насекомое знает, что эсдеки-большевики осведомлены о его проделках и ничего не забудут… Как ты смотришь, Сергей Егорыч?

— Согласен, Иван. Сегодня же буду держать совет с товарищами.

Вскоре Прохоров ушел — он служил в больнице, — пообещав вечером, если позволят дела, навестить Акимова. Едва дверь захлопнулась за Прохоровым, Акимов опустился в крутящееся лихачевское кресло и принялся снова за разборку бумаг, лежавших в столе.

3

В пачке газетных вырезок и оттисков журнальных публикаций Акимов нашел широкие листы линованной бумаги, скрепленные обыкновенной булавкой. На первом листе крупной вязью синими чернилами было написано: "Сибирь (введение)". А чуть ниже цветной карандаш твердо вычертил: "Наброски". Перевернув страницу, Акимов прочитал фразу, которая относилась прямо к нему: "Ваньки все нет и нет… Где же он так долго едет?"

Акимов почувствовал, как спазмы сжали его горло.

Очевидно, эти слова Венедикт Петрович написал в минуту крайней тоски. Они вырвались из его души как возглас отчаяния. Да, Иван слишком долго ехал, но разве он виноват в том, что дорога его оказалась такой длинной и трудной и такой в конечном итоге горькой?

Надвинулись сумерки. В широкие окна коттеджа хлынула предвечерняя мгла. Сквозь деревья парка замерцали огни домов, протянувшихся прямой и строгой линией.

Акимов задернул шторы окон, зажег хрустальную люстру, спускавшуюся над письменным столом, снова сел в кресло и принялся читать. И хотя рукопись была, вероятно, тем ранним наброском, в котором автор не достиг еще точности в языке, — это действительно были наброски, тезисы работы, которую предстояло развернуть, — но мысли Лихачева с первой страницы захватили Акимова.

Страница первая

"Российское могущество прирастать будет Сибирью".

Только гений мог сказать слова, мудрость которых рассчитана на века. Попробуем проникнуть в смысл этих слов, представить себе совокупность тех доводов, которые позволили великому ученому произнести эти вдохновенные и вещие слова.

Сын Отечества, сын России. Таким был Михаиле Ломоносов от первого своего вздоха до последнего.

Улавливаю в сих словах о Сибири прежде всего патриотическую гордость Ломоносова за свой народ. В ту историческую пору в мире не было другого народа, который смог бы такое исполинское деяние, как покорение Сибири, вынести на своих плечах. Чтоб пройти через неизведанные тысячеверстные просторы, чтобы не остановиться перед неисчислимыми трудностями движения, мало было обладать только мужеством, отвагой и буйством о г переизбытка удали. Главное, чем нужно было обладать, — сознанием исторической роли, проникнутым воплощенной волей веков и решимостью приумножить славу Отечества.

Становлюсь на колени пред тобой, россиянин, кем бы ты ни был: младым главой ватаги из княжеского рода, посланным отцом из уютных палат ради наживы и подвига, простым ли мужиком с Дона, страждущим Свободы и лучшей доли, или хитроумным дьячком, писавшим царю с пути челобитные от вождей племен и атаманов, сквозь которые просматривается недюжинный ум летописцев русской силы…

"Российское могущество прирастать будет Сибирью"… Велика и неохватна для науки твоя формула, Михаиле Ломоносов! Что же угадывалось тебе тогда, в твои далекие годы, при твоем мысленном взоре, обращенном к восходу солнца? Думается, Сибирь виделась тебе раньше всего как земля, которая обладает необозримыми возможностями для горнорудного дела.

Отец российской металлургии, возможно, ты один из всех мужей науки того времени понимал, как много значит металл в процветании государства Российского.

Несомненно, останавливали твой взор и величайшие реки сибирские не только как пути сообщения, открывающие выход в океан, к другим народам земли, а как источники энергии, способной преобразовывать пустыни и горы по велению ума человеческого.

И уж, конечно, ты, денно и нощно помышлявший о силе и мощи народа русского, не мог не взглянуть на Сибирь как на пространства для заселения пришлым людом из глубин российских. Поистине бескрайни сельскохозяйственные и лесные угодья Сибири. При этих угодьях Отечество наше обладает завидным счастьем, недоступным другим державам: сколь бы быстро ни возрастало число душ человеческих, каждому из них и ныне и много веков спустя найдется под небом земля для возделывания и получения плодов и вода, без которой не взрастет ни дерево, ни колос, не проклюнется травинка и все живое обречено на исчезновение и погибель.

Страница вторая

Вся огромная территория Сибири прорезается реками. Они хорошие внутренние пути, так как по некоторым губерниям протяженность рек превосходит 35–40 тысяч верст.

Реки же могут образовать сквозной путь из Европы в Азию и обратно.

Когда мускульная сила в передвижении и по самым малым рекам заменится механической, тогда даже наиболее дальние точки на этих территориях станут доступными. Это не может не повлечь оживления людских связей и принесет государству новое благо.

Ледовый многомесячный покров рек и морей Сибири должен вызвать возникновение мощного ледокольного флота. Скорее всего, Сибирь получит выход в море через Енисей — самый короткий путь в него, а равно в Карское море, обладающее наиболее коротким ледовым полем.

Неизбежно сибирские реки начнут обрастать линиями железных дорог. Среди наиболее вероятных в самое ближайшее время железная дорога Томск Туруханск.

Царскому правительству давно бы надлежало прислушаться к голосу российских ученых и рачительно взвесить огромные выгоды, которые принесет этот путь экономическому развитию России.