Сибиряки
Шрифт:
— Шесть месяцев, Оля.
— Неправда! Ты вспомнил о своей любви только неделю назад!.. Нет-нет, это немыслимо… Я ничего не могу тебе ответить, Алеша… И, пожалуйста, оставь лучше меня одну…
— Я не оставлю тебя, Оля. Ты — мое богатство, моя любовь…
— Эгоист! Ты и сейчас думаешь только о себе: тебя должны услаждать, дополнять, одухотворять!.. Что ты хочешь, Алеша? Сделать из меня духовный бальзам, как сделал из своей Клавы прислугу?
— Я хочу только твоей любви, Оля…
— А ты подумал обо мне? Что ты собираешься дать мне взамен? Планы? Чертежи?
— Оля, ты обкрадываешь себя. Ты не пустая светская дама, чтобы видеть в муже только, как он выглядит в сплетнях. Хорошо, я сейчас уйду. Я еду в Качуг… опять еду, опять в командировку… но я вернусь к тебе, Оля… К тебе, слышишь?!
— Ради бога, оставь меня… хоть сегодня!..
Ольга проводила его до крыльца, захлопнула дверь. Слышала, как простонали ступени, как медленно удалились его шаги. Ольга прижалась щекой к холодному железу засова и, не шелохнувшись, долго стояла так, оглушенная своим счастьем. Счастьем ли?
— Ну что ты, нянечка? Все прошло. Все, видишь?
— Вижу, милая, я все вижу.
— Ну вот и хорошо. Давай лучше сядем за наш маленький самоварчик и будем коротать вечер.
— Жисть ты свою коротаешь, Оленька, а не вечер. Да и мою тоже…
— Ну-ну, поворчи. Я поворчала, успокоилась, теперь ты.
— Да уж поворчала: стекла, спасибо, целехонькие остались.
Они сели рядышком. Ольга — будто ее подменили — смеялась, подтрунивала над Романовной и, кажется, забыла обо всем.
— Шуму бы он не наделал еще, Алешенька твой, — неожиданно сказала старушка.
— Какого шума, нянечка?
— Известно. Вона как вскинулся, когда ты ему про детишек сказала. Глядишь, еще дома чего выкинет, жену не побил бы…
— Что ты, няня! Неужели ты можешь допустить…
— А чего допущать? Мужики, они когда бесятся, многое чего допущают. Он-то не мужик, разве? Да ты куда? Куда опять?..
— Нянечка, не волнуйся… Я ничего больше не натворю! Ей-богу!
…Через час Червинская, узнав адрес, уже подходила к дому Поздняковых. 14… 16… А вот и их усадьба… Ольга вошла во двор и растерялась: который из этих домов? Ну конечно, не эти гнилушки…
Дверь открыла худощавая миловидная шатенка примерно равных лет с Ольгой.
— Мне Поздняковых.
— Проходите, пожалуйста. — Женщина пропустила ее вперед, недоуменно оглядывая странную гостью. — Извините, а вам кого? Алексея Ивановича?
— А вы — Позднякова?
— Да.
— Я — Червинская. — Ольга заметила, как по усталому лицу Поздняковой разлилась бледность. — Простите меня за такое вторжение, но нам надо… Во-первых, я хочу спросить вас: мы одни дома?
Клавдюша, теребя передник, присела на табурет против Червинской.
— Одни.
— Мне сказали, что Алексей Иванович уехал домой…
— Вам лучше знать, куда он уехал.
— Успокойтесь. Я боялась за вас и поэтому не посчиталась ни со своим самолюбием, ни с тактом. Скажите, зачем ваши дети были у меня? Как понимать это?
— У вас?!
— Да. И устроили мне скандал.
— Мои дети?!
— Как?
И вы ничего не знаете?..— Господи, да что же это такое! Что ни день — новости… Извините, я сейчас крикну их…
— Сидите! — почти приказала Червинская. — Нет, в самом деле, вы ничего не знали об этом?
Клавдюша, готовая разрыдаться, только молча качнула головой.
— Что же все это значит? — немало озадачилась Ольга. — В таком случае… Словом, ваш муж…
— Он не мой муж…
— Ваш муж был у меня, узнал, что дети устроили мне скандал и, конечно, решил, что их научили… Пожалуйста, простите меня, Клавдия Ивановна, но я только хотела предупредить ссору…
— Что же они у вас делали? Дети?
— Они просили вернуть им их папу, — прямо глядя в глаза Клавдюше, сказала Червинская. — Не осуждайте их, Клавдия Ивановна. И меня… Я ведь тоже была женой Алексея Ивановича, но, как видите…
— Я и не виню вас, Ольга Владимировна. Я сама виновата… знала, за кого шла… — Клавдюша отвернулась, отерла глаза.
— Ну что ж, я пойду. Очень прошу вас: ни слова обо мне детям. И ни слова о их… визите, что ли. Это причинит им лишнюю боль. Вы обещаете?
— Да…
— До свиданья, Клавдия Ивановна. И постарайтесь быть посильнее… Прощайте!
— Ты где бегаешь, Леша? Алексей Иванович машину за тобой присылал.
Лешка так и присел.
— Зачем, мама Фая?
— Опять мама Фая зовешь. В Качуг поедешь, папа тебя туда просит.
— Так он же в Заярске, мама!
— Из Заярска в Качуг прилетел.
— А с работой как?..
Фардия Ихсамовна уже все приготовила Лешке: и пальтишко, и белье, и покушать в дороге. А вскоре пришел за Лешкой ЗИС-101. Вот да! На такой машине, да еще в Качуг!
Поздняков был в мастерских. Лешка нашел его в новом каменном цехе. Тут было много людей и среди них самый главный инженер в очках без рогулин.
— Здравствуйте, Алексей Иванович.
— А, Леша! Сейчас едем. Вот только посмотрим первую плавку…
Лешка вздохнул: не знает Алексей Иванович о их проделке.
Теперь Лешка мог спокойно оглядеть и цех, и дышащую огнем и страшно гудевшую огромную до самого потолка железную бочку с маленькими окошечками внизу, через которые видно было, как в ней бушует красное пламя. И люди в брезентовых куртках, штанах и валенках (это летом-то!) тоже заглядывали в окошечки, смеялись чему-то и кричали главному инженеру:
— Плавится, Игорь Владимирович! Похоже, скоро готов будет!
Люди и на железной площадке, что под самой крышей, и вокруг «бочки». Лопатами бросают в нее уголь, железки, белые камни. Гудит, надрывается вентилятор, и все содрогается в его гуле: и железная площадка, и трубы, и, кажется, даже крыша. Разрешили заглянуть в окошечко и Лешке. Красные, белые от жары угли и что-то тоже белое, как молоко: кап… кап…
— Дяденька, а что там капает?
— Чугун, Леша. Наш первый чугун.
Лешка обидчиво посмотрел на рабочего в брезентухе: нашел, кого разыгрывать! Будто он, Лешка, маленький и не знает, что чугун твердый, как сталь, только хрупкий.